Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

С другой стороны, Маэльвир, тоже изменил дыхание. Не открывая глаз, он протянул руку и положил ее поверх моей. Утверждая свое право. Наше общее право. Его тонкие пальцы мягко сомкнулись вокруг моей руки.

Я не была больше ни пленницей, ни невестой на конкурсе, ни вещью, за которую сражаются. Я была их. А они — моим. В этом странном треугольнике родилась новая геометрия, где мы все были связаны невидимыми нитями. И эти узы были прочнее любых клятв, данных под давлением обстоятельств.

Впервые с тех пор, как я оказалась в этом странном, жестоком и прекрасном мире, я не хотела просыпаться. Я не хотела, чтобы этот миг заканчивался. Я закрыла глаза, чувствуя их тепло, их дыхание, их защиту. В груди распускалось странное чувство, которое я боялась назвать. Оно было слишком новым.

Я была в руках двух существ, которые стали моей судьбой. И пока их дыхание смешивалось в воздухе вокруг меня, а их тела окружали меня живым щитом, я позволяла себе просто существовать. Без прошлого, без будущего. Только здесь и сейчас, в этом удивительном переплетении судеб, которое казалось одновременно невозможным и единственно верным.

Глава 44

Грем

Я был в кузнице. Помещение было наполнено эхом — отзвуком ударов, застывшим в горячем воздухе запахом металла и угля. Но сегодня я был здесь не для оружия. В руке я сжимал кусок обсидиана. Гладкий, холодный, темный, как ночь в Бездне. Он был тяжелым, почти живым. Я перебирал пальцами его грани, искал в нем… что-то. Тот самый образ, что преследовал меня с того утра, когда я проснулся рядом с ними, и понял, что мир перевернулся.

Раньше мои руки знали только два дела — держать топор и наносить удары. Разрушать. Защищать через разрушение. Я вырезал руны на рукоятях, зазубрины на лезвиях — все для смерти. Никогда — для жизни.

Но сейчас… сейчас во мне сидело иное чувство. Щемящее, незнакомое. Я видел ее лицо — не в бою, не в страхе, а в ту минуту пробуждения. Спокойное. Умиротворенное. С легкой улыбкой, тронувшей губы. И я хотел запечатлеть это. Не на полотне, не словами — у меня не было таких умений. А так, как умел я. В камне.

Это было безумием. Генерал, вождь орков, занятый резьбой по камню. Мои воины бы сгорели со стыда. Но та часть меня, что проснулась рядом с ней, плевала на их стыд. Внутри меня шла своя война — между привычной суровостью и этой новой, хрупкой нежностью, что пустила корни глубоко в душе. И сейчас нежность побеждала, заставляя мои грубые пальцы с их вечными ссадинами и шрамами искать не рукоять меча, а тонкий резец.

Я взял резец. Инструмент был грубым, не предназначенным для тонкой работы. Но я начал. Не думая, повинуясь лишь тому образу внутри. Сначала это были просто удары. Отсечь лишнее. Найти форму. Камень крошился, сопротивлялся. Я чувствовал его твердость, его возраст. Он был старше меня, старше Маэльвира, старше этого города. И я пытался заключить в него миг. Миг ее покоя. Каждый удар молотка по резцу отзывался в моей груди эхом — будто я не просто обтесывал камень, а отсекал от себя старую кожу, огрубевшие наслоения прошлого, освобождая место для чего-то нового.

Потом пошли более мелкие движения. Я вспоминал изгиб ее щеки, когда она улыбалась. Линию носа. Разрез глаз. Мои пальцы, привыкшие ломать кости, теперь дрожали от старания не сломать хрупкую деталь. Пот тек по моему лбу, смешиваясь с черной каменной пылью. В ушах стоял звон, но это был не звон битвы — это была тихая, настойчивая музыка творения. Я водил резцом, ощущая под ним рождение формы, и это было сродни магии — вызывать из безликой глыбы черты любимого лица. Я вспоминал, как ее улыбка лучилась теплом, как ее глаза, обычно полные тревоги, в то утро сияли безмятежным спокойствием. Я пытался вдохнуть в холодный камень это тепло, эту безмятежность.

Я не знал, сколько времени прошло. Часы, возможно. Но когда я отложил резец и сдул пыль с получившейся фигурки, у меня перехватило дыхание. Это была она. Не идеальный портрет, конечно. Черты были грубоваты, обобщены. Но в камне угадывалось ее выражение — то самое, утреннее, полное мира и доверия. Я сумел поймать не черты, а душу. Ее сущность. В неровных гранях читалась ее мягкость, в наклоне головы — ее кротость, а в общем выражении — та самая уязвимая сила, что заставляла меня, свирепого воина, чувствовать себя и защитником, и учеником.

Я стоял, глядя на свое творение, и чувствовал странную пустоту и странную полноту одновременно. Я создал что-то. Не разрушил. Создал. Это чувство было новым и пьянящим. Оно наполняло меня такой гордостью, какой не знал даже после самых громких побед на поле боя. Здесь не было поверженных врагов, но была одержана победа над самим собой — над собственной грубостью, над неверием в то, что я способен на что-то, кроме насилия.

Вечером я пришел к ней. В руке за спиной я сжимал каменную фигурку, и она жгла мне ладонь. Она сидела у окна, читала одну из книг Маэльвира. Увидев меня, улыбнулась — ту самую улыбку, что я пытался запечатлеть.

— Грем, что случилось? Ты весь в пыли.

Я молча протянул ей фигурку. Внутри все сжалось в тугой комок ожидания и страха. Что, если она не узнает себя? Что, если увидит в этом лишь грубую поделку?

Она взяла ее, и ее глаза расширились. Пальцы осторожно обвели контуры лица, вырезанного в камне. Ее прикосновение было таким же нежным, каким было мое, когда я вырезал эти черты.

— Это… это я? — прошептала она.

Я кивнул, не в силах вымолвить слово. Боялся увидеть насмешку, непонимание. Но в ее глазах не было ничего, кроме изумления. И тепла. Такого теплого, такого яркого света, что ему позавидовали бы все кристаллы Илирита. Этот свет омыл меня, смывая всю пыль и усталость, все сомнения.

— Это… это так красиво, — голос ее дрогнул. — Ты сделал это для меня?

— Да, — хрипло выдохнул я. Это было все, что я мог сказать. Одно слово, в которое вложил все, что не умел выразить иначе.

Она прижала камень к груди, как самое дорогое сокровище. В ее жесте была такая искренняя нежность, что у меня