Истинная для двоих. Пленница желания - СИрения

Он не дернулся, не застонал. Только мышцы на его животе напряглись в такт моим прикосновениям. Рана была глубокой, края ее были рваными, воспаленными. От вида ее свело живот. Кто-то хотел так же поступить со мной. А он встал на пути.

— Прости, — вырвалось у меня шепотом. — Это из-за меня…

— Не твоя вина, — его голос прозвучал прямо над моей головой, низко и устало. — Их выбор. Их вина.

Я промывала рану, стараясь быть как можно нежнее. Мои пальцы скользили по его коже — горячей, покрытой сетью старых шрамов и синяков. Каждый шрам — история. Каждый синяк — битва. Он был весь — воплощение силы и боли. И сейчас эта сила была искалечена из-за меня.

Я накладывала мазь, чувствуя, как под пальцами вздрагивает его тело. Затем — свежий бинт. Мои руки, наконец, перестали дрожать. В этом простом действии — промыть, намазать, перевязать — была странная, успокаивающая ясность. Я могла это исправить. Хотя бы это.

Я добралась до пореза на его щеке, до разорванного уха. Он сидел неподвижно, позволив мне прикасаться к своему лицу. Его дыхание было ровным, глубоким. Он смотрел куда-то поверх моей головы, но я чувствовала, что все его внимание здесь, на кончиках моих пальцев.

— Почему? — прошептала я, не в силах сдержаться. — Почему ты… зачем ты так рисковал?

Он медленно опустил на меня взгляд. Его глаза вблизи казались еще глубже, еще древнее. В них не было ни ярости, ни упрека.

— Я дал слово, — просто сказал он.

— Но ты мог погибнуть!

— Значит, погиб бы, — он произнес это так же просто, как если бы сказал «значит, пошел бы дождь». В его голосе не было бравады. Лишь факт. Непоколебимая, гранитная правда.

Слезы подступили к глазам. От понимания ценности, которую этот молчаливый, яростный великан придал моей жизни. Ценности, превышающей его собственную.

Я закончила перевязку и осталась сидеть на полу перед ним, не в силах оторвать взгляд. Его рука, лежащая на колене, была испещрена свежими царапинами. Бездумно, повинуясь порыву, я протянула руку и коснулась ее. Просто положила ладонь на его.

Он вздрогнул. Его пальцы дрогнули под моим прикосновением. Он посмотрел на наши руки — его, огромную, и мою, бледную, тонкую, — и его взгляд переменился. Суровая складка у рта смягчилась. Он медленно, будто боясь спугнуть, перевернул ладонь вверх и сомкнул ее вокруг моих пальцев. Его рука была грубой, шершавой, невероятно сильной и… бесконечно осторожной. Он не сжимал мою руку. Он просто держал ее. Как самую ценную вещь.

Мы сидели так в полной тишине. Он на кровати, я на полу у его ног. Его рука сжигала мою кожу своим жаром. Страх отступил. Его сменило иное чувство — щемящее, теплое, невероятно хрупкое и оттого еще более сильное. Доверие. От понимания, что за твоей спиной стоит кто-то, кто не отступит. Никогда. Я подняла на него глаза. И увидела, что он смотрит на меня. Как на… свою.

— Больно? — тихо спросила я.

Он покачал головой.

— Нет.

Он лгал. Но в этой лжи была его суровая нежность. Я не убрала руку. И он не отпустил.

Мы сидели так, пока за окном не начала бледнеть ночь. Две луны плыли по небу, освещая нас своим холодным светом. В комнате, пропахшей кровью и страхом, рождалось что-то новое. Что-то, что было сильнее страха. Сильнее боли.

Глава 39

Грем

Я шел по главному залу, и толпа придворных расступалась передо мной, как вода перед носом боевого корабля. Шепотки, полные страха и любопытства, затихали в моем присутствии. Они видели не просто орка-генерала. Они видели живую угрозу. Они видели правосудие, идущее по коридорам их изнеженного, пропитанного ложью мира.

Он уже был там, на своем троне. Маэльвир. Сидел, откинувшись на спинку, с видом скучающего бога, наблюдающего за муравейником. Но я видел напряжение в его пальцах, сжимавших подлокотники. Видел, отточенный как лезвие бритвы, интерес в его глазах. Он ждал.

Рядом с ним, чуть поодаль, стояла Она. Эмилия. Бледная, но с высоко поднятой головой. В ее глазах не было страха. Была решимость. Та самая, что заставила ее пойти в Глубины и просить за свою мучительницу. Она смотрела на меня, и в ее взгляде я читал доверие. Веру в то, что я сделаю то, что должно быть сделано. Я остановился в центре зала, не кланяясь.

— Властитель, — мой голос грохнул под сводами, сметая последние шепоты. — Я пришел с отчетом. О покушении на жизнь той, что находится под твоей защитой.

Я позволил паузе повиснуть, давая каждому осознать вес моих слов.

— Наемники из гильдии Молчаливая Тень были наняты с целью убийства. Деньги были выплачены из теневых фондов Дома Зирт. — Я выдержал еще одну паузу, наслаждаясь тем, как по залу прокатилась волна сдавленных ахов. — Приказ отдала Шариэль из Дома Зирт.

Шум нарастал, но я заглушил его своим следующим словом.

— У меня есть свидетель. Служанка, которая передавала отравленный флакон Лире. И… — я медленно повернулся, указывая рукой на вход, — … тот, кто выполнял приказ.

В дверях стояли два моих орка. Между ними — фигура в черном, с капюшоном, низко надвинутым на лицо. Это был тот, кто сбежал. Тот, кого мы вычислили, кого выследили по его же следам и взяли в его же логове. Работа Маэльвировой разведки оказалась безупречной.

Мои воины сорвали с пленного капюшон. Бледное, испуганное лицо дроу-убийцы, обычно скрытое тенью, предстало перед всеми. Он пытался вырваться, но железная хватка орков была неумолима.

— Он подтвердит, — сказал я, и мои слова прозвучали как приговор. — Каждый скупой серебряник, каждое слово, каждое указание.

Крики, обвинения, отчаянные попытки Шариэль что-то выкрикнуть, что-то отрицать, но ее голос тонул в общем гуле. Ее отец, старый Зирт, побледнел как полотно и беспомощно озирался, понимая, что игра проиграна. И тогда поднялся Маэльвир. Он не кричал. Он просто встал. И тишина воцарилась сама собой, немедленная, гнетущая.

— Шариэль из Дома Зирт, — его голос был тихим, но каждое слово падало как камень. — Ты обвиняешься в государственной измене, покушении на убийство и нарушении моей прямой воли. Твоя вина доказана. Что ты можешь сказать в свое оправдание?

Она что-то закричала, что-то про клевету, про заговор, но ее слова были бессвязны, полны истерики и страха. Маэльвир не стал ее слушать. Он повернулся к старейшинам, к совету.

— Дом Зирт отныне распущен. Его земли, титулы и богатства переходят в казну короны. Все члены дома будут изгнаны из столицы до заката этой луны. Навсегда.