Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

Разумеется. Ведь теперь экстренная ситуация казалась действительно возможной. Однако Нам нужно было еще подсобрать некоторые данные, прежде чем однозначно подтвердить, что именно одному невидимому бывшему однокласснику этого, в сущности, ничтожного и пустого Манфреда удалось совершить технологический прорыв для вида человеков. Во Внешнем министерстве такое желание пролезть к Нам с помощью механических вспомогательных средств считается наихудшим из всех мыслимых случаев, фактически casus belli[58]. Ведь если какая-то еще крайне незрелая, агрессивная, разобщенная, надменная и вместе с тем изобретательная, беззастенчивая, полуварварская техноцивилизация, подгоняемая жаждой наживы, руководствуясь искаженными представлениями о собственном величии или скверными видениями так называемых высших существ, сопливо-сентиментальная и в то же время безжалостная, одержимая настоящим и исполненная презрения к прошлому и будущему своей собственной планеты, настолько неопытная и бессердечная, что позволила самым примитивным живым организмам (вирус, скоро они его увидят) унести миллионы жизней себе подобных, получает доступ к порталу, так сказать, чисто механическим, техническим способом, то даже самые миролюбивые более совершенные виды должны будут вскричать на манер неэлектрифицированных древних римлян: «Hannibal ad portas!»[59] Пользуясь понятиями человеков, измеряя в их масштабах, Нам следовало бы упомянуть внезапный наплыв орд средневековых варваров из дыры в мраморном полу собора Святого Петра, захват почтенного белого здания американского парламента брутальными молодчиками в красных бейсболках, разрушение великой стены китайцев дикими племенами кочевников из западных степей или тому подобное. И все же это были бы еще недостаточные, слишком мягкие сравнения для вторжения, которое вызовет самый решительный отпор, прежде всего шокирующим эффектом (и гораздо менее – его реальной опасностью). Техномеханическую лазейку и забить следовало бы техномеханическим путем, со страшным грохотом, даже если, по возможности, его услышат только во Внешнем министерстве.

Зильке-Марина так невозмутимо воспринимала Наши рассуждения, как если бы могла подслушать каждое мысленно произнесенное слово в Нашем затянувшемся молчании. Казалось, что она чуть ли не соглашается с Нами на свой ехидно-свирепый лад. Встреть Мы ее сверкающий взгляд, может статься, почти посочувствуем Рональду, с которым накрепко ее свяжем.

VII. Дальновидность египетской цапли

1

Барочный концертный зал в городе Манфреда, солидно финансировавшийся за счет торговли мешками с перцем, поддельными мощами, дрянными мушкетами и принудительно забритыми в наемники батраками, а также за счет обирания крестьян и регулярных кровавых набегов на ближайших соседей, вычурностью бело-золотых интерьеров пробудил в Нас приятные воспоминания. Те, что касались земных событий, были полнокровными и брутальными, гармонично выпуклыми и сгруппированными в чересчур плотно переплетенные, чуть ли не мифологические образы. Мы еще раз скрестили шпаги с необузданными ландскнехтами в Регенсбурге и фривольными мушкетерами из Гаскони. Мы поклонились маниакальному учителю арифметики Фаульхаберу и непокоренной крепости его супруги. С храбрым Картезием Мы, внутри Элеоноры Альбертины, вновь до полного беспамятства сражались у Старой ратуши во Франкфурте и опять бросались с Ысстх! в дикое нагромождение платоновых тел в Ульме.

В этот вечер даже Нам музыка казалась невероятно легкой и невероятно мощной, она как бы охватывала своей прозрачной величавостью жизнь человеков во всей ее полноте и взвихривала ее в воздухе, будоражила и вновь успокаивала, поднимала и опускала или даже роняла, полнилась энергией и благодатью, как будто это она (а не кто-нибудь из Наших или картезианский философ) истинный посредник между Богом и небытием. Кое-кто из мастеров звуков и созвучий уже оказывался столь же опасным, как некоторые весьма хитроумные математики, и это не отпугивало Внешнее министерство от того, чтобы заниматься ими, даже если немыслимое мастерство, с каким человеки ткали чудесные ковры из звуков и зажигали фейерверки в ушах (подслушивающих и СЛУ!ШИХ!ЧЕЛЕЙ), могло вызвать изумление и у гораздо более развитых цивилизаций. Почему Моцарт умер так рано? Что вновь и вновь влекло кантора Баха к обнаженным женским телам, чтобы в его комнатушках резвилось все больше шумных детей, мешая ему уловить смысл того самого последнего чистейшего обертона, который указал бы ему дорогу к порталу?

Мы слушаем концерт маэстро для скрипки с оркестром № 1 (ля минор, 1041 в каталоге сочинений Баха) с его дарящими блаженство ступенчатыми подъемами и стремительными спусками, так, словно Нам вновь предстоит взяться за сотню дел в лабиринте человеческих столетий и вновь будет дано внимать благодатным заключительным аккордам сотен их развязок, отладок, корректирующих экстерминаций. Не то чтобы Мы не в состоянии еще раз точно пересчитать. Просто тяжело осознавать, что на самом деле Мы находимся в запутанной паутине, в дивно мерзком двигателе дела под номером сто (до-диез минор, 100 в каталоге сочинений Цорргха, с четырьмя диезами: Аксель, Сабина, Рональд и Манфред). И все же ни одно грандиозное музыкальное произведение не обходится без финала. На берегу моря в Сиракузах, примерно, по представлениям человеков, две тысячи триста лет назад началось Наше исчисление песка, те исправление, стирание, перерисовка жизненных линий гениев, кои, подобно Мастеру кругов и спиралей, благодаря блистательным играм разума обнаруживали вертикальный выход за пределы, справедливо установленные для их незрелой двухмерной цивилизации. Теперь все должно закончиться жалким Манфредом – но ладно, Мы его усовершенствовали и со свежими ресурсами отправили на паркур, он недурно справился и остается добродушным, сентиментальным конем, энергичным конягой, бодрой рысью спешащим вместе с Нами к последней цели.

Вот он сидит, глубоко взволнованный, заслушавшись игрой оркестра и юной солистки, которая с поразительной точностью и живой искренностью проливает на публику и закручивает над ней неистовые меандры и самые замысловатые извивы упоительного Баха. Она, стройная Франческа, в свои едва пятнадцать исполняет строго размеренный, вибрирующий танец перед мерцающим полукругом черных костюмов и сверкающих вечерних платьев в цветах конфетных оберток, перед волнами деревянных восьмерок, что зажаты ногами и подбородками музыкантов. Ни о чем Нам не доводилось сожалеть меньше, чем о том, что залезли в хранилище и снабдили это дитя человеков Нашей новехонькой, поскольку на ней несколько столетий никто не играл, скрипкой Страдивари. Пусть Франческа оставит себе инструмент, честь которого не посрамила в столь юном возрасте. А если мать не согласится принять такой дорогой подарок, Мы могли бы просто указать его в завещании Манфреда, которое, кажется, уже разумно побудить его написать.

Таким образом, сотое дело окончательно сделало Нас сентиментальными и слабыми. Именно по этой причине, из-за этого вялотекущего, видимо непредотвратимого, как коварная болезнь, очеловечивания или свойственного человекам размягчения, пронизывающего Наш высший организм насквозь, от миссий Нас теперь отстранят. По завершении этого неприятного дела Манфреда Нам останется только возвратиться или УМХ!ЕРХЕ!ТЬ. Мы не столько знали, сколько ощущали это, поскольку ослепление затуманивало последнюю неумолимую ясность, милосердно избавляя Нас