Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

каждым годом все больше усложнявшихся. Поэтому теперь необходимо было воспользоваться последней возможностью обеспечить достаточное финансирование проекта в решающих переговорах на высшем уровне с премьер-министром – Мы намереваемся взять на эту роль проф., д-ра, д-ра Зандштрём, прекрасно подходят ее похожие на жгут соломы волосы, синюю оправу очков сменим на черную, а необходимую маскулинность внешности придадут просторный сюртук, воротник с пышными рюшами и короткая сигара.

Помочь убедить премьера могла бы программа Сабины, ее ставший знаменитым комментарий к машине Акселя, а еще более, пожалуй,– выразительно сформулированные идеи о том, какие возможности она видит для использования гигантского устройства из десятков тысяч прецизионных деталей: высшая математика, сочинение симфоний, изобретение новых языков и типов мышления, копирование живых существ и переправка их в лучах света. По ее словам, абстрактное определение деятельности машины лишь раскрывает ее огромные возможности: «By the word operation, we mean any process which alters the mutual relation of two or more things, be this relation of what kind it may. This is the most general definition, and would include all subjects in the universe»[65].

Окрыленная идеей жонглировать в одной машине всеми объектами Вселенной, Сабина теряет представление о границах. Нескольких правильно размещенных отверстий в перфокарте программы оказывается достаточно, чтобы навести ее на мысль предложить эксклюзивный агентский договор недотепе Акселю, который своими холерическими нападками и желчными комментариями о непризнании его гения вечно портит отношения с политиками. Она гарантирует осуществление его мечты при условии, что он полностью доверяет ей – и ее супругу Рональду, неукоснительно поддерживающему ее своими капиталами и филантропическим брутализмом, – и предоставляет в полной мере продвигать проект и вести переговоры. Только он, Аксель, действительно должен полностью устраниться от всех переговоров с власть имущими, такими как проф., д-р, д-р Зандштрём, а также ничего не разглашать прессе, всегда ссылаясь на эксклюзивное представительство агентства Сабины и Рональда («Cleansmile Consulting»). Последнее отверстие, унизительно затыкавшее рот Акселю-Бэббиджу, в жаккардовой карте маленькой программы с силой пробили Мы. Аксель в ярости выходит из своего укрытия, подземного помещения на вилле «Матильда», битком набитого мониторами, компьютерами и террариумами. Он категорически возражает против любого представительства его интересов и любого вмешательства! Машину, великий план, всю теорию и остроумную конструкцию создал он один, и только он в состоянии правильно и убедительно представлять весь проект!

В кабинете с видом на Темзу мадам Зандштрём сейчас изображает британского премьер-министра сэра Роберта Пиля. Он, измученный голодными бунтами и восстаниями по всей стране, вынужден заниматься финансово крайне рискованным и совершенно невразумительным проектом какого-то сумасшедшего математика, который уже через несколько минут трудного разговора преисполняется жалостью к самому себе, а от ненависти к врагам и научным оппонентам исходит пеной, будто не человек, а мыльный раствор. При этом Бэббидж еще так яростно жестикулирует, что один раз даже толкает Пиля в грудь, не удивившись неожиданной мягкости под вычурным белым воротником.

Так Аксель/Бэббидж теряет всякую политическую поддержку, а Сабина/Ада, исключенная из проекта создания большой машины, – еще и опору, духовно-нравственный ориентир. И вот ее нога и правда перемещается в пах преподавателя математики, и не только в пах, и не только преподавателя. Числа Бернулли, свой математический талант, комбинаторные способности и проницательность она растрачивает на создание сложных систем ставок на лошадиных скачках, где проигрывает огромные суммы. Рональд/Уильям вынужден мрачно наблюдать за тем, как жена страдает и обманывает его, наносит ущерб его состоянию и ищет новых утешений у сомнительных персонажей, пока серьезно, даже смертельно не заболевает от последствий своих эротических эскапад. (Человеки даже в самых интимных вопросах по-прежнему подвергаются нападкам со стороны крошечных, тривиально устроенных патогенных организмов, с которыми никогда не справляются полностью, какие бы самые грандиозные и ужасные аппараты ни изобретали.)

У постели больной Ады/Сабины мадам Зандштрём выступает во второй роли: морально возмущенной, лишенной всякого сочувствия и деспотичной матери Аннабеллы. Она всегда опасалась и знала, что однажды в их с бывшим мужем общей дочери внезапно и бурно проявятся, чтобы погубить ее, унаследованные от него дурные наклонности. Ни брак с Уильямом, ни тройное материнство или высокое защитное укрепление математической и естественно-научной муштры, коей она подвергала Сабину/Аду с младых ногтей, в конечном счете не смогли отвести беду. Развратный лорд-поэт, Джордж Гордон Ноэл, 6-й барон Байрон, который еще в ее доме набрасывался на собственную сводную сестру Августу (на эту роль Мы быстро вводим Майке-Изабель, она-то уж с радостью примет косолапого красавца в шатер своих пуделиных кудрей), а, сразу после этого сбежав от скандала на континент, в первой же гостинице – на первую попавшуюся горничную (в этой роли исключительно лишь внешне невинного персонажа Мы могли бы занять Зильке-Марину), похоже, действительно наложил на Аду/Сабину проклятие собственной ранней смерти. Она сама допускала существование проклятия, открыто высказывала страх, верила, что ее постиг злой рок отца. В точности как и ему, ей было суждено угаснуть всего в тридцать шесть лет, и она в отчаянии напишет: «Нас страшат не только факт умирания и бренность, но еще и страдание, и агония. Как говорится, умереть как собака…»

Мы отвернулись. Запертые в наставнике по математике Манфреде, Мы незаметно удаляемся. Тогда понадобилось лишь контрпродуктивно требовательное предложение Бэббиджу (безоговорочно прими наши притязания на эксклюзивное представительство! Молчи, когда мы ведем переговоры о твоей машине с политиками! Предоставь все решать нашей чистой улыбке!) и чтобы Ада скатилась нравственно по наклонной плоскости, что Мы и пробили на печальной серой перфокарте. Мы толкнули шар, но, когда он покинул опасную колею, Нас уже не касаются детали его движения, пока он не остановится или не исчезнет в какой-нибудь черной дыре. Ысстх! – Мы где-то услышали ее, или Нам почудилось, что слышим, – считает Наше неравнодушие к страданиям человеков отвратительным и смехотворным, якобы доказательством того, что Мы постепенно достигли предела Наших возможностей по количеству дел (как раз этой сотни). На самом деле она, вероятно, права. По прошествии многих столетий Нас все больше ужасает, как жалко гибнет бесчисленное множество человеков. Гарантия безболезненной милосердной смерти не является цивилизационным требованием, но порой Мы думаем, что должна бы.

В конце, то есть в конце жизни Ады, который здесь просто хорошо изображает бывшая студентка театрального факультета Сабина, остается лишь отметить, что опасность заключалась не в хитроумной машине Бэббиджа. Произведенный из двадцати-тридцати тысяч деталей викторианский компьютер не способен вычислить способ прохождения через портал. Чрезвычайное, нетехническое вторжение становится возможным благодаря именно ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, даже на низких уровнях научного развития цивилизации, если только та располагает достаточным количеством талантливых и