Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

обеих грандиозных, роскошных, умудренных жизнью и все же, надеемся, слегка ограниченных (тогда хватило бы белой таблетки) дам, позволяли себе испытывать прямо-таки красшгатхорское удовольствие. Однако сразу же выяснилось, что госпожа Ванденхук триедина, как и хостессы-стюардессы-финтифлюшки, с которыми у Нашего клиента сложились очень доверительные отношения. Она была кухаркой, банкиршей и поэтессой – опасная, хотя и чересчур редкая комбинация (взглянуть только на всех этих убогих поэтов, лишенных воображения жонглеров финансами и незатейливо уплетающих за обе щеки всякий мусор поборников худобы).

За этот черно-белый вечер, когда смешанные, как полоски в окрасе зебры, чувства постоянно чередовались между теми, что испытывал трясущийся как овечий хвост Манфред, и свойственными Нашей колоссальной внутренней сущности, радостно покачивающей хоботом и бивнями, обе дамы-хозяйки то вместе, то попеременно выносили на стол самые восхитительные, достойные Лукулла творения. Их, все без исключения, требовалось запивать игристыми винами высокого качества и любопытных речных расцветок (Янцзы, желтый Тибр, Мозель в его мягких берегах), так что разговор вскоре стал извилистым, как джунгли, тропически абсурдным, колоритно чреватым опасностями.

–Давайте вернемся к проекту «Cleansmile Deep View», – предложили, к примеру, Мы с явным намеком, и мадам Зандштрём на многое открыла Нам глаза.

Потому что она, хотя и говорила с воодушевлением о будущем астрономии, которое ясно видела, хотя и восхваляла такие проекты, как «Fifty Meter Telescope», спектроскопия биосигнатур или создание летающих космических сыщиков для розыска в дальней дали гравитационных волн, у себя в четырех стенах не проявляла того восхищения проектом CDV, какого Мы ранее ожидали и опасались (голубая таблетка!). Аксель, конечно, очень заинтересован в проекте, в нем явно вся его жизнь, немного огорченно вздохнула тетя-министр, после чего Лаура направила в ее бокал пенную струю. Разумеется, Мы горели желанием глубже развить тему скрывающегося племянника. Но уже после двух безобидных вопросов Зандштрём замкнулась и заупрямилась, так что Мы предпочли дать задний ход и плыть по течению под пристальным взглядом крокодилов и бегемотов.

Однако что касается обособленности или замкнутости Акселя, Лаура Ванденхук тут же внесла в эту тему и поэтическую лепту:

—«Я со стадом

мешаться не хотел, хотя бы мог

Быть вожаком».

Мы позволили себе добавить:

—«Лев одинок – я тоже»[66].

Так Мы (двойная белая фигура) и черная поэтесса-банкирша узнали друг в друге глубоких лириков, и Нашему Манфреду пришлось опять чокнуться с ней. Он по-прежнему совершенно не понимал, какого персонажа играет в Нашей – зачастую все же довольно веселой – драме. Вероятно, ему порой казалось, будто его схватила какая-то мощная потусторонняя сила и высадила на покрытой льдом вершине горы-исполина, без проводника и снаряжения, так что он, дрожа от холода, таращился в пропасти, куда ему, чтобы вернуться домой, предстояло с превеликим трудом спуститься, не разбирая пути-дороги. Помогут ли ему эти две могучие женщины-йети, которых он случайно повстречал на ломком леднике, или ввергнут в еще большие затруднения? Веселые волны серого наряда слились перед его смятенным взором с жизнерадостной качкой фиолетового, когда ему подали очередное оригинальное творение: обсыпанную золотыми пластинками веганскую имитацию говяжьего языка от коров с озера Мюриц[67]. Манфред вонзил в него вилку, однако ему тут же пришлось прерваться, чтобы вновь чокнуться свеженалитым шипучим, которое следовало опрокинуть в себя залпом. Но тут ему на помощь поспешили Мы, передав приказ головного мозга сделать лишь крошечный глоток. Фиолетовый драгоценный камень, о котором настоятельно призывало не забывать переливчатое платье Лауры, называется аметистом, потому что препятствует опьянению[68]. Если в дальнейшем не удавалось минимизировать дозу, сокращая частоту возлияний и объем глотка, Мы пользовались моментом, когда дамы-хозяйки теряли бдительность, чтобы большую часть налитого Нам пенного вина выплеснуть в долготерпеливую гриву львиной шкуры, покоившейся, по счастью, на полу на расстоянии вытянутой руки от Манфреда.

Поэтичная Лаура, возможно, представляла большую угрозу, чем сама мадам Зандштрём, поскольку, помимо кулинарного мастерства и редкого профессионального дарования в трех областях, она то и дело задумчиво разглядывала маленький кубик-головоломку, который госпожа министр, чтобы воздать честь Нашему подарку, продолжала держать к северу от своих меняющихся тарелок с едой. Лаура обладала опасным пристрастием к числам и абстрактным процессам, из-за чего завела речь и о своеобразной дате, а именно о 20.02.2020. Кто бы мог подумать, сказала она, что за столь гармоничной последовательностью чисел кроется время, когда, как в Средневековье, вот-вот распространится настоящая эпидемия?

–Или что это мог бы быть один день какой-то недели, когда некий безумный расист расстреляет десять человек во Франкфурте?– сказала мадам Зандштрём с искренней печалью в голосе, и Мы (в Нашей сентиментальной фазе) почувствовали облегчение оттого, что в ее случае, очевидно, не придется применять ultima ratio (небесно-голубую таблетку).

Человеки бессмысленно убивали на протяжении очень долгого времени, и можно было постепенно утратить веру в то, что этому виду еще удастся стать истинной и суверенной цивилизацией, высказали Мы (внезапно) вслух мысль устами Манфреда.

–Ничего нового с 10.01.1010, – вздохнула увлеченная цифрами Лаура.

–Здесь, в Р., кроме двух известных всем и каждому монастырских церквей, в те времена только лес и был. Но и тогда уже друг друга уничтожали – мало не покажется, – констатировал Манфред почти по собственной инициативе.

Мадам Зандштрём взглянула на него сквозь свои любимые очки в синей оправе, очень похожая на сову.

–Так вы и в истории хорошо подкованы, молодой человек. Что же еще происходило в тысяча десятом году?

–Альфонс Шестой, повелитель Леона и Астурии, готовил реконкисту против толедских мавров, Генрих Второй оставил Италию погрязать во внутренних конфликтах и сосредоточился на борьбе с польским Болеславом, Свен Вилобородый обратил Данию в христианство и принял решение вскоре вновь наподдать англосаксам, в то время как шведский Олаф Шётконунг взялся истреблять язычников-свеев в Уппланде и Вестманланде, – вспомнил Манфред. Добавив, что этот типичный образ действий производит крайне безрадостное впечатление, но подобные ужасающе воинственные тренды в секторе Европа возникали то и дело.

–Тренды! Шётконунг! – развеселилась мадам Зандштрём. – Да еще «сектор Европа» – так, будто мы что-то вроде клуба альпинистов, чем, конечно, по сути, и являемся.

–Но тем не менее это именно европоцентричный взгляд, – справедливо определила поэтичная банкирша.

Прежде чем Мы успели рассказать ей несколько забавных историй из государства Гана в верховьях реки Нигер или империи Канем на озере Чад (разве только несколько обрывочных, которые Нам удалось подслушать у барной стойки в Красшгатхоре… от Нашего агента в Африке… агента или агентки… этого за покровом ослепления Мы определить