Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

находчивых человеков. Сам по себе Бэббидж, Аксель, засевший в стеке данных, как в подвале, лишенный расположения Сабины и всех сторонников, уже не представлял большой опасности. В образе манфредоподобного наставника Мы еще несколько раз наведывались в мрачный лондонский дом, где Чарльз провел свои последние годы, все более усталый и изможденный, работая над фантомом большой Аналитической машины, в окружении причудливых фрагментов потенциального компьютера, всеми избегаемый, над кем дети на улице потешались и кого, забрасывая камнями, прогоняли назад во тьму кабинета. Без «чародейки чисел» (enchantress of numbers) его интеллект никогда уже не приближался к свету настолько, чтобы вызывать тревогу.

Рональд/Уильям овдовел, Аксель/Бэббидж всеми покинут, Сабина/Ада умерщвлена – пора нанести на Нашу карту роковую и окончательную перфорацию.

4

Теперь Нам следовало прежде всего подробно изучить мадам Зандштрём, как-никак она (в самом что ни на есть настоящем времени) тетя Акселя. Мягко устранить или деликатно настроить на другой лад? Как и предполагалось, Мы (новоиспеченный гениальный программист Манфред) получили от госпожи министра приглашение в частном порядке. Прижимая локтем громадный букет цветочных растений с одуряющим запахом, призванный соответствовать габаритам мадам Зандштрём, Наш герой еще в феврале, однажды в четверг вечером, очутился у дома своей покровительницы. Это помпезное историческое здание цвета глины, населенное врачами, адвокатами, налоговыми консультантами и неприметными мафиози, выглядело мощной крепостью. На золотой табличке звонка, на выступающую кнопку которого Манфред робко нажал, были выгравированы два имени: Зандштрём (без степеней и званий) и Ванденхук (без степеней и званий).

Очевидно, наличествовал супруг или по крайней мере сожитель – умерший муж, как Нам показалось, пока Мы шли по коридору. Чернокожая экономка, или мистресс, встретила Нас у дверей и провела мимо галереи фотографий, в основном цветных снимков с изображением африканских пейзажей. Там на величественном фоне гигантских водопадов, сюрреалистически широких степей с бродящими по ним стадами слонов и семействами высокомерно-задумчивых жирафов, грандиозных озер, напичканных фламинго, или лабиринта собороподобных джунглей последовательно истаивал пожилой господин в шляпе, пока не сел в инвалидную коляску и наконец не исчез полностью.

–Мой блаженной памяти муж, Иоганн Шнайдер, известный физиолог, – возникнув в конце длинного коридора, уведомила Нас сама Зандштрём. – Простите, что вас встретила Лаура, у меня еще не закончился деловой разговор.

Поскольку Лаура, мистресс, в блестящем вечернем платье цвета баклажана импозантностью фигуры не уступала проф., д-ру, д-ру Зандштрём, Манфред в конце коридора очутился перед роскошной в своей сверкающей пышности черно-белой фалангой, которая вызвала у Нашего зайчишки-трусишки внезапное желание, петляя, метнуться назад к выходу. Мы же, напротив, схватив зайчишку за шиворот, прямо-таки с неземным удовольствием переступили порог гостиной вслед за мощными баклажановыми ягодицами мистресс и высоким борцовским крупом мадам Зандштрём.

Этим вечером Мы намеревались завладеть резервными копиями проектной документации Рональда и цифровым ключом, каковые столь готовая к обороне и уверенная в себе личность, как мадам Зандштрём, скорее всего, хранит дома в сейфе. Кроме того, Мы собирались принять решение о дальнейшем существовании хозяйки дома в принципе, не руководствуясь при этом Нашим личным расположением к госпоже министру научных исследований, чье платье цвета лавы (может, она хотела напомнить о чилийском высокогорье?) великолепно гармонировало с баклажановым платьем мистресс. Земные обитатели, вероятно, подумали бы о запыленной внешней оболочке и сверкающей фиолетовой сердцевине крупной вскрытой аметистовой жеоды, тогда как Мы скорее радостно угадывали диковинные, невыразимые в человеческих понятиях чувственные реминисценции (уютной придаточной пазухи Красшгатхора?), чем непосредственно могли наслаждаться ими, поскольку этому, словно пояс верности, препятствовало ослепление.

–Ой, да тут, на букете, еще и маленький кубик висит, – обнаружила мадам Зандштрём, освободив цветы от бумажной упаковки.

Пока мистресс искала вазу, госпожа министр внимательно изучала маленький блестящий куб, закрепленный на Нашем букете роз красной подарочной ленточкой.

Глядя на кубик, Манфред очень смутно вспомнил вечер несколько дней назад. Кажется, он сидел за столом на кухне и с осмотрительностью хирурга хитроумным способом вкладывал там друг в друга множество мелких и совсем крошечных деталей. Он в замешательстве поднял голову, чтобы вместе с Нами насладиться просторами living room, удивительно современной для внешне столь классически напыщенного здания. С возвышения, где Мы и Зандштрём стояли у большого стеклянного обеденного стола, открывался вид на своего рода гостевую обитель у высоких окон. Красный диван и три белых кресла образовывали зону отдыха перед открытым камином в форме стеклянной шахты, в которой трепетал огонь костерка, – под стать многим аксессуарам, доставленным сюда, казалось, прямо из африканского буша (шкуры коричневых или полосатых животных на полу, на стенах несколько витых рогов на отполированных сводах черепов, засушенные части экзотических растений в пестро раскрашенных высоких вазах). Большие черно-белые фотографии холодно посверкивающих архитектурных сооружений новейшего времени, напротив, символизировали современную Южно-Африканскую Республику, откуда родом, похоже, была мистресс. Сейчас она, пристроив букет роз, вновь шагала к Нам в своем фиолетовом великолепии.

–Кубик Рубика, это скорее для тебя, – сказала госпожа министр, мягкой белой ручищей кладя Наш малюсенький кубик в такую же черную.

–Двадцать шесть маленьких кубов, явно сработанных из шести разных металлов, прекрасно. – Лаура, мистресс, каковой она явно не была, ибо против этого свидетельствовали золотые серьги в ушах, крошечные швейцарские часики на внушительном запястье, весьма солидное ожерелье из настоящего жемчуга и третий прибор на стеклянном обеденном столе, внимательно разглядывала Наш кубический объект глазами восхитительного цвета эспрессо. – Да они еще и очень изящной формы! – (Мы обточили кубик таким образом, что каждая из сторон напоминала квадратный цветок.)

Мадам Зандштрём не подивилась числу элементов кубика, названному живущей с ней (приятельницей? подругой детства?) Лаурой (Ванденхук?), не выказала особого интереса к расположению очень неявно различавшихся по цвету металлических поверхностей, и поэтому Мы, заняв место за празднично накрытым столом, расслабились первым глотком шампанского. Будь госпожа министерша наделена интеллектом, подобным интеллекту ее упорно прячущегося племянника, она уделила бы Нашему маленькому кубику-головоломке больше внимания. Но если ее ум сам по себе (тлеющие угли под слоем пепельно-серой лавы) опасности не представляет, то Наша операция упрощается и Нам, быть может, придется воспользоваться лишь одной из белых таблеток, которые вместе с зелеными и голубыми Манфред носил с собой в жестяной баночке в правом кармане брюк. (Запоминай, Манфред: белые как снег – это сон, зеленые – это луга истины, голубые как небо – это смерть!)

–За жизнь! – провозгласила тост мадам Зандштрём с присущим ей изобилием витальности. Воистину!

Лаура очень искренне содвинула свой кубок, стеклянную чашу игристого, с кубком Манфреда. Жалкому бедняге не пришло в голову ничего лучшего, как отчаянно перепугаться, в то время как Мы, сидя по центру напротив