Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

–А разве не происходило ничего другого, кроме войн и массовых уничтожений невинных людей во имя христианства?

–Отто Благочестивый никак не мог расстаться с Бертой Саксонской, – с готовностью отозвался Манфред. – По приказу папы им пришлось развестись. Несмотря на то что около тысяча десятого года он уже произвел на свет четверых или пятерых из семи их общих детей с Констанцией Прованской, его беззаконная троюродная сестра снова и снова заманивала его в свои покои.

Именно эта необузданная и непростая Берта с ее саксонским упрямством и пристрастием к математической астрономии однажды вызвала у Нас некоторое беспокойство, которое Нам все же удавалось держать под контролем, постоянно разжигая новые приступы любви к благочестивому Отто (вожделение и раскаяние, грех и наказание – ее творческий дух уже не знал покоя).

–Мой дорогой Манфред, это весьма пикантно, но я задаюсь вопросом, правду ли вы нам тут рассказываете, – усомнилась мадам Зандштрём.

–Именно потому, что в наши дни очень любят переосмысливать или вовсе намеренно искажать исторические обстоятельства, – добавила миссис Ванденхук.

Разумеется, это могло бы навести Нас на действительно значимую тему, а именно на

Седьмое цивилизационное требование:

Любое цивилизованное общество должно выработать концепцию истины, блюсти которую чувствуют себя обязанными все его члены. К той единственной истории, которая лежит в основе всех возможных точек зрения, необходимо подходить в соответствии с критериями доказуемости, полноты изложения, честного воспроизведения фактов и максимального старания сохранять беспристрастность. Кто перестает отделять ложь от истины или намеренно отдает первенство лжи, теряет в жизни суть и надежду. Миры, не имеющие основы, неизбежно разрушаются.

5

Спустя три раза по полчаса, три в высшей степени странные перемены блюд (начиная с небольшого львиного стейка с лесными грибами и брусникой) и три bouteillen шампанского (оно стремительно исчезало в системах труб дам) Мы пока так и не воспользовались ни одним из трех видов таблеток, которые носили с собой в жестянке Манфреда. Голубую для устранения Мы все равно пустили бы в дело лишь в самом крайнем случае, если бы оказалось, что мадам Зандштрём по интеллекту равна своему племяннику Акселю и к тому же явно вышла на след, ведущий к порталу, чего Мы сейчас с уверенностью утверждать не могли, несмотря на ее академические заслуги и политический потенциал. Мы не исключали возможности использования белой таблетки, в случае если Наш решающий ход конем в этот вечер не удастся. Однако кое-что уже свидетельствовало в пользу скорого применения зеленой, поскольку, невзирая на принятые дамами внутрь нескончаемые потоки игристых вин цвета разных рек, обратно из них не выплескивалось ничего в Нашем понимании содержательного – разве что они все больше веселели… Манфред тоже все энергичнее хихикал с ними, так как из причитавшегося на его долю Мы, очевидно, недостаточно отливали в львиную гриву под столом.

В конце концов Нам уже стало казаться, что, помимо вскрытия сейфа мадам Зандштрём и получения доступа к ее секретному троичному ключу, остается еще лишь внимательно присмотреться к ее столь же внушительной и интересной чернокожей соседке по квартире. За вечер в ту и правда трижды ударила молния, едва Мы приняли решение пойти по зеленому пути (спустя три раза по полчаса, три полные бутылки и три безумных блюда Мы ожидали, пожалуй, еще только три языка фламинго в меду). Какой-то частью перенапрягшегося мозга Манфред весьма, весьма смутно помнил о ночном действе в тесной лаборатории той аптеки, что находится на первом этаже его дома. И как это он только… Откуда у него оказался ключ… Откуда он знал, из каких порошков спрессовать такие прелестные разноцветные таблетки (голубые, белые, зеленые)? Картина была нечеткой, как эпизод сна, приснившегося несколько месяцев назад. Столь же далекой и фантастической представлялась ему сборка из множества деталей мудреного кубика-головоломки, который он прикрепил к букету роз в качестве дополнительного подарка мадам Зандштрём. В неясном воспоминании он видел, как блестящие детали покоятся на белой столешнице. Его собственная рука необыкновенно спокойно подняла пинцет с длинными браншами, чтобы вынуть с его помощью филигранные предметы (что-то вроде маленьких бриллиантов, крошечных батареек или пластинок) из вскрытого черепа куклы в странной одежде давней эпохи. Он вкладывал детали мозга куклы в кубик, дома, у себя на кухне, под смолками Ван Гога, по меньшей мере в каком-то безумном сне о Франкенштейне. В ту секунду, когда проф., д-р, д-р Зандштрём и миссис Ванденхук, перекидываясь шуткой, поглядели друг другу в глаза, и, казалось, вдруг замерли, почти как трепанированная кукла (Фрэнсис или Франсина, так ее звали… откуда…), он (Манфред) невероятно быстрым движением руки бросил дамам в бокалы с шампанским две малюсенькие зеленые таблетки, во что, однако, не мог поверить, как не верил и невразумительным снам и воспоминаниям, мучившим его в последнее время.

–Если уж мы так много говорим о правде и дружбе, то могли бы и поменяться разок бокалами по братско-сестрински, – сказала в следующую долю секунды опять необыкновенно оживившаяся Лаура – и это потрясло Нас гораздо больше, чем Манфреда, который с готовностью протянул ей свой бокал, чтобы взамен принять бокал от нее.

Почудилось, будто за ее, в сущности, очень добродушным, по-матерински симпатичным лицом ударила первая молния. Так, словно радужная оболочка ее больших глаз цвета эспрессо на какую-то микросекунду превратилась в светящиеся синие сапфировые кольца. Случайность? Может, Нам привиделось в истерике? Или ей действительно удалось отследить Нашу замкнутую в Малой Лупе Времени манипуляцию с таблетками?

Манфред радостно чокнулся с ней и мадам Зандштрём за правду и дружбу. Они решили перейти на «ты», как это принято между братьями и сестрами. Лаура. Манфред. Эльке. Он с удовольствием выпил глоток, и еще один, и даже третий, поскольку Лаура не спускала с Нас глаз (вновь ставших кофейно-карими). Наша спрессованная в зеленую таблетку сыворотка правды, дивно незаметно растворившись в бокалах с шампанским, и обещала, и грозила быстро подействовать. Уже через несколько минут Мы ощутили новую, прямо-таки собачью, виляющую хвостом и шумно дышащую, высунув язык, симпатию Манфреда к мадам – к Эльке, да, она представлялась ему ходячей или, лучше сказать, шатающейся исповедальней, где он мог избавиться от всего, что его тяготило, а еще поведать о некоторых странностях, случившихся с ним за последнее время.

–Давайте сыграем в игру на тему «Правда и дружба», между нами, сестрами, – как ни странно, предложила в эту минуту блистающая фиолетовым, красным (губная помада, лак на ногтях) и черным