Манфред: исповедь пришельца - Томас Лер

так случилось, Мы оставили все как есть и с удивлением слушали, как Наша подруга детства в теплой постели, благоухающей дикорастущими травами, продолжала говорить о трагической судьбе английского поэта. У нее сложилось впечатление, что, должно быть, еще до того, как Байрон прибыл в Италию, чтобы писать и, по обыкновению, причинять зло (та веселая, грациозная девятнадцатилетняя Тереза, на сносях, замужем за человеком намного старше себя, – в общем, Байрон нашел достаточно причин, почему она встретилась ему как раз в нужное время), с ним произошло нечто, сильно его впечатлившее или, лучше сказать, испугавшее. Под этим «нечто» она имела в виду не короткую интрижку с Клэр, сводной сестрой Мэри Шелли, в результате чего почти год спустя после рождения Ады появилась вторая дочь, Аллегра, а что-то поистине нездешнее, ужасное, какую-то встречу, чрезвычайно смутившую Байрона, ужаснувшую, обратившую его в бегство, хотя избежать последствий этой встречи ему так никогда и не удалось. За все годы, проведенные в Италии, несмотря на Терезу, кочевавшую вместе с ним и даже получившую с разрешения папы развод, и прочие радости (та чувственная, мягкая, как тесто, белая булочница в Вероне с влажными красными руками, тот юноша в дальней комнате притона в Милане), он, видимо, уже не знал покоя, пока, гонимый страхом смерти, не умер (довольно бесславно) от переохлаждения в борьбе греков за свободу от турок. Похоже, это случилось в туманные франкенштейновские ночи на Женевском озере, в час, когда среди намеренно упивавшихся поэтов появлялись чудовища. Пугающая фигура с закрытым лицом, которая поднимается из-под земли, подобно богу преисподней! Она неизгладимо врезалась ему в душу, глубоко запечатлелась в памяти, превратилась в постоянно угрожающую внутреннюю силу разрушения, неустанно толкающую его к пропасти, к безумию, к самоубийству, именно к той преисподней внутри себя самого, о которой он писал и говорил снова и снова.

Как Нам было ей объяснить то, чего Мы не имели права раскрывать ни в коем случае: лорда – опьяненного, необузданного, возвышенного, отринувшего все границы – стремительно вознесло озарение, столь близкое к ПРАВИЛЬНОЙ МЫСЛИ, что Наша коллега Ысстх! которой поручили заниматься делом Байрона лишь походя (и с нарушением хронологической последовательности по отношению к делу Картезия), была вынуждена реагировать крайне быстро и прибегнуть к той форме ultima ratio, какую использовать разрешается лишь в экстренных ситуациях: она явилась ему!

Человеки, особенно из тех незаурядных изобретательных умов, что, как правило, и составляют Нашу клиентуру, никогда не были способны, увидев одного из Наших, оставаться в живых дольше двух-трех дней. Нам это даже казалось немного обидным: можно подумать, что в зеркалах человеческих глаз Мы отражаемся донельзя отвратительными, донельзя мерзкими, ужасающе уродливыми и душераздирающе страшными. Но дух из их тесной оболочки выпускают (и чем этот дух значительнее, тем быстрее) исключительно Наша комплексность и замысловатая, роскошная размерность. И своей способностью так надолго оттягивать собственную гибель после встречи с Ысстх! лорд удивил даже экспертов Внешнего министерства. Можно предположить, что выносить запечатленный в его душе, сжигавший дотла гигантский образ Ысстх! ему помогала неугомонная сексуальная и писательская активность, чудодейственный эликсир из спермы и чернил, изливание вместо вливания внутрь. Да и его внук Ральф, граф Лавлейс, полагал, что дед почерпнул идею предсуществования из определенных восточных легенд и считал себя существом с какой-то другой звезды, падшим и сосланным на Землю, за некое совершенное на небесах преступление осужденным губить собственную жизнь и жизни окружающих.

–Он думал, что принужден разрушать или даже убивать именно то, что любит,– пробормотала Наша возлюбленная, словно была способна ясно читать Наши мысли.– У него написано: «Но гибельны мои объятья были»[76].

Прекрасный, хотя и косолапый, обладающий глубокими умом и внутренним миром лорд, вне всяких сомнений, преобразил открывшуюся ему Ысстх! в деструктивное представление о самом себе – и, возможно, именно поэтому прожил еще несколько лет после встречи лицом к лицу с одним из Наших. Радикальный (и не только в этом деле) подход Ысстх! привел к тому, что Нам, Цорргху, поручили заниматься дочерьми лорда Байрона. В случае сумбурно-самовольной бедняжки Аллегры делать ничего не пришлось, тем более что, едва ей исполнилось пять лет, ее, как и малютку Франсину, дочь Картезия, унесла болезнь (в данном случае тиф) в одном монастыре в Баньякавалло. Зато ее сестра Ада, на которую так невероятно похожа Наша возлюбленная (пассия Манфреда), доставила Нам позже изрядные и печальные хлопоты. Только вот откуда Сабина так много знала об опасно-блистательном клане Байронов?

–Меня натолкнула на это Лаура, – тут же ответила она на вопрос, заданный Нами как бы между прочим. – Подруга госпожи профессора Зандштрём. Она банкирша и поэтесса и хорошо разбирается в самых деликатных подробностях.

Тут Мы могли бы согласиться с Сабиной в самых разных отношениях (опять постыдные воспоминания для маленькой египетской цапли). Однако Мы лишь вызвали улыбку на простодушной физиономии Манфреда, в растерянном удовлетворении блуждая Нашим/его восхищенным взглядом по его собственной спальне, начав от настенной вешалки и белого стула под ней, где сейчас вместо вещей Майке-Изабель расположилась одежда Сабины. С тем же восторгом, с каким глубокие знатоки искусства любовались бы красующейся в золотой раме справа от шкафа единственной обнаженной натурой живописца Вермеера, позирующей на синем с золотом шелковом покрывале, так же воодушевленно разглядывал Манфред давнюю школьную подругу, лежащую под ней равным образом неприкрытой на его весьма пригодной для этих целей (купленной Нами намеренно очень широкой, поразительно напоминающей зандштрёмовскую) кровати. В то время как, на Наш, видимо все еще вдохновляемый Красшгатхором, вкус, приз без труда завоевала бы огромная, молочно-белая, восхитительно фарфороподобная, с голубыми прожилками горничная Вермеера, Манфред таял, глядя на длинные ноги, изгибы бедер и спадающие на яблоки грудей волосы цвета эбенового дерева, так что стоило опасаться, что скоро от него ничего не останется. Он не мог постичь, как ему удалось переместить сюда эту великолепную Сабину в том виде, в каком ее создала природа, – и не зря, поскольку без Нашего содействия это не удалось бы ему ни за что и никогда.

Смешно вспомнить: вчера вечером, через два дня после успешной операции у госпожи проф., д-ра, д-ра Зандштрём и миссис Ванденхук, операции, обременившей и обогатившей Наш маленький мобильный телефон весьма интересными данными из сейфа, а Манфреда – в его понимании ужасающими помпезно-византийскими картинами оргии, Нашего клиента у двери в его квартиру вновь застала врасплох заметно вымотанная давняя школьная подруга, почти как в повторение сцены из студенческих времен, когда Сабина, чтобы ускользнуть от своего агрессивного драматурга, искала прибежища в Манфредовой старой берлоге.