Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

она. — Он звал сперва на помощь. Не громко, он не мог, у него уже горло свело. Потом перестал звать. Затем раздался этот звук. — Она подняла глаза, в них не было ничего, кроме усталости. — Тонкий такой. На одной ноте. Долгий. И опять. И опять.

— Крик капитана, — тихо сказал от двери Финниган.

— Крик капитана, — повторила миссис Данверс. — Я его слышала один раз в жизни до этого, когда умирала миссис Маргарет. У нее было воспаление легких, она задыхалась двое суток. Тот же самый звук, сэр. Один в один. — Она посмотрела на доктора. — Вы ведь тоже его тогда слышали, доктор Кэмпбелл. Вы при ней сидели.

Кэмпбелл не обернулся от окна.

— Я слышал, — глухо сказал он. — Я знаю, что это такое. Это агональное дыхание при параличе дыхательной мускулатуры. Воздух идет через сведенную голосовую щель. — Он помолчал. — Я двадцать лет слушаю, как в этом доме люди пересказывают друг другу легенду о крике, прекрасно знаю, что это на самом деле. Ни разу никому не сказал, потому что кому это надо.

Дальше было проще.

Утром двадцать второго, когда выломали дверь и в кабинет прибежали все обитатели, миссис Данверс подошла к камину. Первой, типа поглядеть, не тлеет ли и бросила в холодную золу обугленный корень, приготовленный заранее.

Она подожгла его накануне у себя в комнате и потушила, чтоб выглядел горелым.

— Зачем? — спросил я.

— Чтоб думали на дым, — сказала она. — Чтоб посчитали, будто он надышался яда. Я читала в книжке, что от иных растений дым бывает вредный.

Вот и все объяснение. Она не знала, что аконитин разлагается при горении.

Она просто вычитала где-то, что дым бывает ядовитый и решила, что этого хватит для отвода глаз. Единственная ошибка во всем плане.

Как всегда бывает, именно это сразу вызвало во мне подозрение, что дело нечисто. Корень в камине не мог убить, а значит, был положен нарочно.

Блокнот доктора она взяла у него из саквояжа неделю назад, когда убирала комнату. Положила в горшок с корнями за три дня до смерти хозяина.

— Зачем вы подставляли доктора? — спросил я.

— Я не подставляла, — сказала она, и это прозвучало почти обиженно. — Я хотела, чтоб нашли хоть кого-нибудь. Чтоб не искали дальше. — Она поглядела на Кэмпбелла и вдруг сказала, совершенно буднично: — Мне жаль, доктор. Вы всегда были ко мне добры.

Кэмпбелл ничего не ответил.

Оставалось радио.

— Кабель, — сказал я.

— Это тоже сделала я, — кивнула она. — Вчера, после обеда. Секатором. Кусок унесла и бросила с обрыва, там где скамейка.

— Зачем? Помощь вы вызвали сами, утром. Береговая охрана уже все знала.

— Знала, — согласилась миссис Данверс. — А потом сказали, что едет человек из Вашингтона. — Она посмотрела на меня без всякой злобы, просто констатируя. — Я подумала, если провода не будет, то вы приедете один. То есть один следователь на весь дом. А одному человеку, сэр, некому доложить и не с кем посоветоваться, он рано или поздно найдет то, что ему подложат и на том успокоится. Так оно проще.

Финниган у двери шумно выдохнул.

Я закрыл блокнот.

— Миссис Данверс, — сказал я. — Артур Банкер умирал два часа. Он был в полном сознании. Он звал на помощь, вы это слышали.

Она долго молчала.

— Так и есть, — сказала она наконец. — Я всю ночь просидела на кровати и читала «Отче наш».

— За него?

— За себя, — сказала миссис Данверс.

Томаса Банкера я вызвал в кабинет утром, после того как шторм начал утихать и стало ясно, что к вечеру к нам приедут.

Он вошел небритый, с серым лицом, сразу сел, не дожидаясь приглашения.

— Уже слышал, — сказал он. — Данверс. Господи боже.

— Мистер Банкер, ночью двадцать первого числа вы поднимались к кабинету вашего дяди в начале первого. Дверь была заперта, вы стучали, но вам не открыли. Это так?

Он открыл рот, закрыл и посмотрел на меня.

— Так.

— Зачем вы туда хотели попасть?

Молчание длилось долго. Он потер лицо ладонями, потом махнул рукой.

— А, к дьяволу. Все равно ведь докопаетесь. — Он поднял голову. — Я шел за деньгами.

— За какими?

— Дядя держал наличные в столе, в левой тумбе. Всегда держал, тысячи полторы-две, на хозяйство и на всякий случай. — Томас говорил торопливо, будто спешил выговориться, пока не передумал. — Я в декабре взял оттуда триста долларов. Просто взял, когда его не было в комнате. Он заметил. Не сказал ни слова мне, сообщил Клэйборну, поверенному, тот вписал это в бумаги, черным по белому: «изъятие средств племянником», с датой. — Он скривился. — Меня и так вычеркнули из завещания. А с такой строчкой это уже не семейная ссора, а кража, если бы Клэйборн захотел, из этого вышел бы скандал.

— Вы хотели уничтожить расписку?

— Я хотел найти эти чертовы бумаги и вырвать оттуда страницу, — сказал Томас. — Или всю папку сжечь, я не думал. Я был пьян и напуган. — Он посмотрел на свои руки. — А дверь оказалась заперта. Я постучал, он не ответил, я подумал, что он спит и не хочет со мной разговаривать. Ушел к себе.

— В доме умирал человек, — сказал я. — Вы стояли в трех футах от него.

— Я слышал этот звук, — тихо сказал Томас. — Я вам говорил про него за ужином. Тонкий такой, все время тянется. Я решил, что это ветер в трубе. — Он замолчал, потом добавил, глядя в пол: — Я, наверное, до конца жизни теперь буду думать, что было бы, если бы я тогда навалился на дверь плечом.

Я не стал его утешать, потому что утешать тут было незачем.

— Вы понимаете, что вранье о ваших ночных передвижениях держало вас первым в списке подозреваемых?

— Понимаю, — сказал он. — Я и молчал потому, что понимал. Кто же признается, что ночью крался к дядиному кабинету, если его утром нашли мертвым? — Он жалко усмехнулся. — Вот и вышло, что я врал про пустяк, а выглядело как убийство.

— Триста долларов и вырванная страница это не пустяк, — сказал я. — Но и не отравление. Кража из стола дело семейное, теперь его некому поднимать. Но в протоколе я это запишу, в суде это зачитают как объяснение вашего поведения в ту ночь. Так что готовьтесь.

Томас кивнул.

Уже в дверях он обернулся.

— Агент. Скажите одно. Она правда сделала это из-за дома?

— Так она объяснила.

— Из-за дома, — повторил он и засмеялся, коротко и некрасиво. — А я, дурак, двое суток трясся, что меня повесят за триста долларов. — Он покачал головой. — Знаете, что самое смешное? Мне этот дом никогда