Криминалист 11 - Алим Онербекович Тыналин

Началось все, если верить ей, в ноябре.

— Я услышала, как они говорили в этой самой комнате, — сказала она. — Хозяин и мистер Клэйборн, поверенный, он приезжал из Нью-Бедфорда двадцать восьмого ноября. Дверь была прикрыта неплотно, а я протирала перила на площадке. — Она разгладила халат на коленях. — Хозяин переписывал завещание. Мистеру Томасу не оставалось ничего, вовсе ничего, ни доллара, за долги и за то, как он себя вел. Миссис Эвелин вдовья доля, деньгами, и не больше. Дом, землю и остров хозяин отписывал в фонд.

— В какой фонд?

— В морской музей в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это так, будто говорила о чем-то непристойном. — Он хотел, чтоб тут устроили музей китобойного промысла. Дом, который строил капитан Иеремия, отдать под музей. С экскурсиями и билетами. — Голос ее впервые дрогнул. — Чтобы по этим комнатам ходили посторонние в галошах и трогали руками капитанские вещи.

Кэмпбелл у стены сказал:

— Господи боже.

— А прислуга? — спросил я.

— Прислугу рассчитать, — сказала миссис Данверс. — С выходным пособием за выслугу. Мне полагалось четыре тысячи долларов. — Она подняла на меня глаза, в них было такое искреннее, чистое недоумение, что мне стало неуютно. — Четыре тысячи долларов, сэр. За сорок один год службы.

— Вы поэтому его убили? Из-за денег?

— Из-за дома, — ответила она.

Вот тут, впервые за весь разговор, ее голос налился силой.

— Он отдавал его под музей. Морскому обществу в Нью-Бедфорде. — Она произнесла это вроде спокойно, но пальцы на коленях сжались. — Мистер Клэйборн ему объяснял, как оно будет устроено, а я стояла на площадке с тряпкой и слушала. Канат поперек лестницы, чтоб посторонние не поднимались выше площадки. Таблички на капитанских вещах, с номерами. Секстант под стеклом, с номером. Гарпуны в прихожей повесить пониже, чтоб детям было видно. — Она перевела дыхание. — А в детской, где спали дети старого мистера Джона, устроить уборную для посетителей. Так и сказал, помещение подходящее, там уже подведена вода.

Кэмпбелл у стены произнес что-то неразборчивое.

— Билеты по доллару с человека, — продолжала миссис Данверс. — Экскурсии по четвергам и субботам, с апреля по октябрь. Чужие люди в галошах будут ходить по этому полу, — она посмотрела на дубовые доски у своих ног, — который я натираю мастикой сорок один год, потому что от машинной полироли он тускнеет.

— Это был его дом, — сказал я.

— Это был дом капитана. — Она помолчала. — И потом, сэр, я в нем живу дольше, чем жил он.

Я не сразу нашел, что ответить.

— Хозяин уезжал, — сказала она, будто оправдываясь за резкость. — Он тут не жил по-настоящему. Дела, Бостон, Нью-Йорк, зимы во Флориде, он в иные годы бывал здесь месяца два. А я тут с тридцать второго безвыездно. Мать моя тут служила до меня, а до нее ее мать, при самом капитане. Три поколения, сэр. Я знаю, где течет крыша в юго-восточном углу, когда дует ветер с моря. Я знаю, какую балку в подвале трогать нельзя, потому что она гнилая с сорок девятого года и держится на честном слове. Я похоронила тут двух хозяек. Первую миссис Банкер, Маргарет, я сама обмывала, чужим не позволила. — Она сложила руки. — А он собирался пустить сюда посторонних за доллар.

Она сказала это без надрыва, тем ровным тоном, каким сорок лет докладывала о готовом ужине. И оттого стало хуже.

— Он имел на это право, — повторил я. — Дом принадлежал ему.

— Люди приходят и уходят, сэр, — непреклонно ответила миссис Данверс. — А дом остается. Кто-то же должен быть при нем.

Финниган у двери отвернулся к темному окну.

Оставалось одно, о чем я не спрашивал до сих пор.

— Мистер Томас, — сказал я. — Он поднимался наверх в ту ночь. Он сам мне это сказал за столом. Вы его видели?

Миссис Данверс поджала губы.

— Видела.

— Когда?

— В начале первого. — Она смотрела прямо перед собой. — Я тогда еще не легла, у меня в комнате гладильная доска стояла. Слышу, скрипит половица на четвертой ступени. Я вышла на площадку и увидела, как он крадется по коридору со свечой.

— Он входил в кабинет?

— Входил. — Она на мгновение замолчала. — Дверь была заперта, он подергал, постучал тихонько. Хозяин не отозвался, он к тому времени уже, надо думать, не мог отозваться. Тогда мистер Томас постоял, поругался шепотом и пошел обратно.

— Вы ему не открыли и ничего не сказали.

— Мне нечего было ему сказать, сэр.

В кабинете стало тихо.

— Расскажите, как вы это сделали, — сказал я. — По порядку.

Она рассказала это тоже, по порядку.

Про аконит она знала с детства. Первая миссис Банкер, Маргарет, устраивала в оранжерее альпийскую горку, сажали ее вдвоем.

Хозяйка и молодая горничная Данверс, которой она объясняла, что это за растения и почему их нельзя брать в рот. «Синие капюшончики, — сказала миссис Данверс. — Красивые. Она мне тогда все и объяснила, а память у меня хорошая».

Про мешок с высушенными корнями в горшке она знала тоже, видела, как Эвелин осенью выкапывала и сушила их, молча приняла к сведению, как делала это много лет, в этом доме.

Настойку она делала в декабре, у себя в комнате, на спирту, целых две недели, потом процедила через марлю. Секатором из оранжереи резала корни на куски.

Тем самым ржавым, который потом протерла маслом, чтобы не заржавел еще больше. Даже тогда, готовя убийство, она не могла оставить инструмент в непорядке.

Пузырек с дигиталисом она взяла днем, когда хозяин был внизу, за обедом. Отлила часть настойки наперстянки, долила своей.

Перчатки сняла, потому что притертая пробка скользила в тонком хлопке. Пробку завернула, пузырек поставила на место и снова надела перчатки.

Трубку смазала тогда же, кисточкой для акварели, взятой из детской, где никто не бывал с тех пор, как выросли дети старого мистера Джона.

— Зачем и то и другое? — спросил я.

— Чтоб наверняка, — сказала она просто. — Он капли иногда пропускал. Хитрил, если давление было хорошее. А трубку курил всегда.

Кэмпбелл издал какой-то звук, не то кашель, не то стон и отвернулся к окну.

Вечером двадцать первого хозяин поругался с женой. Она ушла, он остался и заперся, как всегда.

Выпил капли около одиннадцати. Закурил.

— И вы слушали, — сказал я.

Миссис Данверс кивнула.

— Я сидела у себя. У меня комната прямо под кабинетом, этажом ниже, труба общая. Камин у меня в комнате и камин здесь, они в одном стволе. — Она сложила руки. — Слышно все. Всегда было слышно.

— Вы слышали, как он умирал.

— Конечно, — сказала