Небо наизнанку - Алексей Снегов

— не последний, кто задаёт этот вопрос. Многие в полку, наверное, думали так же. Но спросить решился только он. И это вызывало уважение.

--

Утро началось с тумана.

Густая белая пелена висела над аэродромом, и первые лучи солнца едва пробивались сквозь неё. Техники матерились, прогревая моторы: на морозе движки заводились с трудом. Соколов, в который раз за утро вытерев руки ветошью, доложил:

— Все тридцать машин к вылету готовы. Пятнадцать — в ремонте, но эти — в строю.

— Добро.

Скиф построил полк перед вылетом. Тридцать пилотов стояли у машин, прогретых и готовых к бою. Пар от дыхания смешивался с выхлопными газами. Лица у всех были разными: у кого-то — решительные, у кого-то — напряжённые, у кого-то — усталые. Но все смотрели на командира.

— Товарищи пилоты, — начал Скиф. — Вчера один из ваших командиров задал мне вопрос. Он спросил: почему я, провоевав четыре с половиной месяца, уже майор, а он, воюющий с первого дня, — всё ещё капитан.

Строй замер. Кто-то бросил быстрый взгляд на Ерёменко. Тот стоял ровно, не отводя глаз, и в его позе не было ни страха, ни смущения.

— Я ответил ему. И хочу, чтобы вы тоже знали. Звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных.

Он обвёл строй взглядом.

— Я не лучше вас. Я просто делаю свою работу. Так, как умею. И если кто-то из вас считает, что достоин большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу. Потому что мне нужны не просто пилоты. Мне нужны командиры. Те, кто поведёт за собой других.

Строй молчал. Но Скиф видел: его слова попали в цель. Кто-то расправил плечи. Кто-то сжал кулаки.

— А теперь — по машинам. Задача прежняя: сопровождение штурмовиков. Работаем парами, держим строй, не геройствуем. Вопросы?

Вопросов не было.

— Тогда — взлетаем.

--

Вылет прошёл тяжело, но успешно.

«Илы» отработали по немецким позициям под Солнечногорском. Штурмовики прошли над самой землёй, поливая танки из пушек, и ушли на восток, оставляя за собой дым и пламя. «Мессеры» попытались перехватить их на выходе из атаки, но эскадрилья Рябова связала их боем. Гриднев со своей группой, как и было приказано, держал резерв на высоте и ударил в самый нужный момент, когда немцы попытались зайти с фланга. А группа Скифа довершила разгром, заставив «мессеров» отступить.

Потери — один «Ишачок» подбит, но пилот, молодой сержант из последнего пополнения, дотянул до аэродрома и сел на брюхо. Сам он отделался ушибами, а машину к вечеру обещали вернуть в строй.

На земле Скифа ждал Ерёменко. Капитан только что выбрался из кабины, ещё не снял шлемофон, но уже спешил к командиру.

— Товарищ майор. Разрешите доложить.

— Докладывайте.

— В этом вылете я сбил «мессера». Лично. Шестой по счёту.

— Поздравляю, капитан.

— И ещё… — Ерёменко запнулся, подбирая слова. — Я хотел сказать. Тот разговор… Вы были правы. Я не обижаюсь. Наоборот. Теперь я понимаю.

— Что именно?

— Что звания — это не главное. Главное — дело. И люди.

Скиф посмотрел на него. Перед ним стоял уже не тот скованный, бледный перед вылетом капитан, который мялся в землянке. Перед ним стоял командир, который нашёл в себе силы признать свою неправоту. И который только что доказал это в бою.

— Вот теперь вы точно достойны повышения, — сказал Скиф. — Я подпишу представление.

Ерёменко улыбнулся — впервые за всё время их знакомства. Скупо, сдержанно, но искренне.

— Спасибо, товарищ майор.

— Не за что. Идите, отдыхайте. Завтра новый бой.

--

Вечером Скиф сидел у своего «Ишачка». Машина, видавшая виды, теперь несла на борту уже семнадцать звёздочек — семнадцать подтверждённых побед. Соколов, как всегда, возился рядом, перебирая движок соседней машины.

— Я слышал, вы сегодня с Ерёменко беседовали, — сказал техник, не оборачиваясь.

— Было дело.

— И как?

— Кажется, понял.

— Это хорошо. Ерёменко — мужик толковый. Просто неуверенный. А когда в себя поверит — горы свернёт.

— Уже сворачивает. Сегодня шестого сбил.

Соколов хмыкнул, вытирая руки ветошью.

— Значит, не зря вы с ним поговорили.

— Не зря, — согласился Скиф.

Техник помолчал, потом достал кисет и начал сворачивать цигарку. Руки у него были чёрными от масла, но двигались привычно, ловко.

— Знаете, товарищ майор, я за двадцать лет всяких командиров повидал. Которые криком берут. Которые матом. Которые уставом. А вы — словом. И это, я вам скажу, самое трудное. Но и самое верное.

— Ты меня перехваливаешь.

— Ничуть. Просто говорю то, что вижу.

Соколов закурил, выпустил дым в морозный воздух. Стемнело, и на небе проступили первые звёзды.

— До Победы ещё далеко, — сказал он.

— Далеко, — подтвердил Скиф.

— Но теперь я точно знаю: дойдём. Потому что у нас есть вы.

Скиф ничего не ответил. Он смотрел на звёзды и думал о том, что впереди — зима, контрнаступление, новые бои. Тысячи вылетов. Сотни потерь. Но теперь его полк был не просто боевой единицей. Он был командой. И эта команда пошла бы за ним до конца.

Где-то далеко, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, сидели на крыльце санчасти и смотрели на те же звёзды. Где-то в тылу Надя и Леночка перечитывали его письмо. А здесь, в Кубинке, пилоты спали перед завтрашним вылетом.

Скиф поднялся, одёрнул куртку.

— Пойду спать, Соколов. Завтра рано вставать.

— Спокойной ночи, командир.

— Спокойной ночи.

Он зашагал к своей землянке. Завтра будет новый бой. И теперь он знал: его полк к нему готов.

Глава 33

Глава 33. Зима

В декабре под Москвой наступают не только морозы. Наступают наши.

Декабрь пришёл с лютыми холодами.

Столбик термометра опустился ниже тридцати, и аэродром в Кубинке превратился в ледяную пустыню. Снег скрипел под сапогами, техника отказывала на морозе, а моторы приходилось прогревать по два часа перед каждым вылетом. Но теперь холод был не только врагом. Он стал и союзником: немецкая техника, не рассчитанная на русскую зиму, вставала, их пилоты мёрзли в нетопленых кабинах, а наши, привыкшие к морозам, летали.

Пятого