Небо наизнанку - Алексей Снегов

Лида писала, что у них всё хорошо. Куронен продолжает преподавать, его курс выживания стал обязательным для всех новичков. Сама она работает в санчасти, раненых много, но она держится. «Мы с Сашей часто вспоминаем вас. Вы нам как родной. Возвращайтесь живым».

Скиф перечитал письмо. Потом достал чистый листок и написал ответ — короткий, как всегда: «Жив, здоров, воюем. Спасибо за письмо. Берегите себя».

Он сложил листок треугольником, надписал адрес. Завтра утром письмо уйдёт с попутным связным.

Где-то далеко, в тылу, ждали Надя и Леночка. Где-то ещё дальше, в будущем, которое он помнил, но не мог вернуть, осталась его прежняя жизнь. А здесь, в октябре сорок первого, был его полк. Его люди. Его война.

И он знал: нужно просто делать своё дело.

Завтра. Послезавтра. До самого конца.

Глава 32

Глава 32. Разговор

Война — это не только бои. Это ещё и умение отвечать на неудобные вопросы.

Ноябрь пришёл с морозами.

Земля промёрзла, и грунтовые полосы Кубинки наконец-то перестали раскисать. Теперь главным врагом стал холод: техники утепляли движки, пилоты кутались в меховые куртки, а по утрам приходилось отогревать моторы паяльными лампами. Масло густело на морозе, металл становился хрупким, и Соколов с Дроновым проводили у машин вдвое больше времени, чем обычно.

Но вылеты не прекращались. Немцы рвались к Москве, и авиация работала на износ.

Полк Скифа воевал уже полтора месяца. За это время он провёл больше тридцати боевых вылетов, потерял одиннадцать пилотов и сбил почти три десятка немецких машин. Пополнение прибывало регулярно — сержанты из училищ, лейтенанты из госпиталей, даже несколько опытных пилотов, переведённых из других частей. За две недели, прошедшие после перебазирования в Кубинку, из рембазы перегнали пять восстановленных И-16, и теперь на стоянках стояли уже не двадцать четыре машины, а тридцать — правда, половина из них постоянно была в ремонте.

Техники едва справлялись. Соколов осунулся, но держался, Дронов работал за двоих, а новички-мотористы, прибывшие с пополнением, только учились.

— Ничего, — говорил Соколов, оглядывая стоянку. — Справимся. Лишь бы запчасти давали.

Запчасти давали с перебоями. Но полк летал.

--

В тот вечер Скиф собрал командиров эскадрилий в землянке.

Землянка была тесной — четыре человека уже с трудом в ней помещались. На ящиках из-под снарядов сидели Рябов, Ерёменко и Гриднев. На стене висела карта, исчерченная карандашными пометками. Керосиновая лампа чадила, и воздух был сизым от табачного дыма.

— Завтра — снова сопровождение, — начал Скиф. — «Илы» пойдут под Солнечногорск. По данным разведки, немцы подтянули туда танки. Штурмовики будут их утюжить. Наша задача — прикрытие.

— Сколько «мессеров» ожидается? — спросил Рябов.

— Разведка даёт до эскадрильи. Может, больше. Поэтому идём двумя эшелонами. Первая эскадрилья — непосредственное прикрытие штурмовиков. Вторая — ударная группа. Третья — резерв на высоте.

— Опять мои в резерве? — хмуро спросил Гриднев.

— Твои — самые опытные после Рябова. Если «мессеры» прорвутся — вся надежда на вас.

Гриднев кивнул. Он понимал: резерв — это не ссылка. Это доверие.

— Вопросы?

Вопросов не было. Командиры эскадрилий поднялись и направились к выходу. Ерёменко задержался.

— Товарищ майор, разрешите личный вопрос?

— Разрешаю.

Он помялся, переступил с ноги на ногу. Скиф уже знал эту его манеру: когда Ерёменко мялся, значит, собирался сказать что-то важное.

— Я вот что хотел спросить. Вы воюете с конца июня. Всего четыре с половиной месяца. А уже майор, командир полка. У меня, например, выслуга — три года, а я всё капитан. И у Рябова так же. Я не в обиду, поймите правильно. Просто… как так?

Скиф ожидал этого вопроса. Рано или поздно кто-то должен был его задать. Он не удивился и не разозлился. Просто кивнул.

— Садитесь, капитан.

Ерёменко сел на ящик. Скиф опустился напротив, пододвинул лампу, чтобы лучше видеть лицо собеседника.

— Вы хотите знать, почему я так быстро получил звание?

— Так точно.

— Тогда слушайте. И не перебивайте.

Он помолчал, собираясь с мыслями. Ему предстояло сказать то, что он никогда не говорил вслух — никому, кроме, может быть, Соколова. Но сейчас это было нужно. Не для него — для Ерёменко.

— Я начал воевать двадцать второго июня. Мой аэродром разбомбили в первый же час. Из всего полка уцелело четыре машины. Четыре — из шестидесяти. Я собрал тех, кто выжил, и повёл их в бой. Мы дрались над Карпово, над Неманом, над Борколабово. Я потерял пятерых за первую неделю. Белкин, Решетников, Ковалев, Потапов, Лапин. Я помню каждого. Каждого.

Ерёменко слушал молча. Скиф продолжал:

— Потом был Могилёв. Потом — учебный центр под Вязьмой. Я учил пилотов воевать по-новому. Не тройками — парами. Не по уставу — по опыту. Через мой центр прошли больше сотни человек. Они воюют сейчас по всему фронту. Многие живы только потому, что я их научил.

Он взял со стола кружку с остывшим чаем, отпил глоток.

— Я сбил пятнадцать машин лично и ещё восемь в группе. Я не говорю это из хвастовства. Я говорю это, чтобы вы поняли: звания дают не за выслугу. Не за возраст. Не за то, сколько ты прослужил. Звания дают за то, что ты сделал. За сбитых. За спасённых. За выученных.

Он поставил кружку.

— Вы воевали с первого дня, капитан. У вас есть опыт. Вы умеете летать. Но сколько у вас сбитых?

— Пять, — негромко ответил Ерёменко.

— Это хорошо. Пять сбитых — это пять спасённых жизней на земле. Но этого мало для майора. Командование даёт звания не за выслугу. За результаты. Если вы считаете, что достойны большего, — докажите. В бою. Здесь, в небе. А я поддержу.

Ерёменко поднял глаза. В них больше не было неуверенности. Только решимость — та самая, которую Скиф ждал от него с первого дня.

— Вы правда так думаете?

— Я так живу. Звания — это не награда за прошлое. Это аванс за будущее.

Повисла пауза. Потом Ерёменко медленно кивнул.

— Я понял, товарищ майор. Спасибо за честность.

— Не за что. Идите, готовьте людей. Завтра трудный день.

— Есть.

Ерёменко вышел. Скиф остался один. Он смотрел на огонёк керосиновой лампы и думал о том, что капитан