Небо наизнанку - Алексей Снегов

почти ничего не осталось: улицы были пусты, дома сожжены, аэродром разбит. Но взлётную полосу уже расчистили, и техники спешно обустраивали капониры.

Скиф стоял на краю лётного поля и смотрел на заснеженные руины. Всё изменилось за эти три месяца. Тогда они отступали, теряли людей, держались из последних сил. Теперь — наступали. И хотя до конца войны было ещё далеко, перелом уже произошёл.

Подошёл Соколов. Протянул кружку с горячим чаем.

— Ну что, командир. Год кончается.

— Кончается, — кивнул Скиф.

— А ведь мы выстояли. Тогда, в июне, я не верил, что доживу до декабря. А вот — живой. И вы живой. И полк живой.

— Полк — да. А многие — нет.

Соколов помолчал. Потом сказал тихо:

— Помянем.

— Помянем.

Они постояли молча, глядя на закат. Где-то в тылу, в Серпухове, Лида и Куронен, наверное, тоже смотрели на это небо. Где-то ещё дальше, в эвакуации, Надя и Леночка ждали писем. А где-то на западе фронт продолжал двигаться.

Сорок первый год заканчивался. Впереди был сорок второй. И новые бои.

Но теперь Скиф знал точно: они победят. Потому что они — здесь. Потому что они дерутся. Потому что не сдаются.

Глава 34

Глава 34. Связь

На войне побеждает не тот, у кого больше пушек. А тот, у кого лучше связь.

Январь пришёл с метелями.

Снег завалил взлётную полосу так, что техникам приходилось расчищать её по три раза в день. Морозы стояли такие, что масло замерзало даже в прогретых движках, а пилоты, выбираясь из кабин после вылета, не чувствовали ни рук, ни лица. Но полк продолжал летать. Контрнаступление под Москвой перешло в общее наступление Западного фронта, и авиация требовалась каждый день.

Скиф возвращался с очередного вылета — штурмовали отступающую колонну под Вязьмой, — когда у штаба его перехватил начальник связи полка, старший лейтенант Круглов. Он был взволнован и, кажется, даже не заметил, что командир ещё не снял шлемофон.

— Товарищ майор, разрешите доложить!

— Докладывайте.

— Связь с первой эскадрильей прервалась на семнадцатой минуте боя. Рябов передал, что видит «мессеров», и — тишина.

— Давно?

— Уже час. Мы пытаемся восстановить, но кабель где-то перебит. Я выслал монтёра, но он ещё не вернулся.

— А Соловьёва где?

— Она сама пошла. Сказала — чего монтёра гонять, она справится.

Скиф нахмурился. Людмила Соловьёва была в полку чуть больше двух недель, но уже успела показать характер. В первый же день она заявила, что кабель по морозу — не женская работа, но сама же полезла его чинить. На второй день лично перебрала коммутатор, который барахлил с осени. На третий — приняла шифровку под артобстрелом и не ушла с поста, пока не дописала последнюю цифру.

— Далеко кабель?

— У дальнего ангара. Там вчера бомба легла — могло перебить осколками.

— Ясно. Я туда.

Он развернулся и зашагал через лётное поле.

--

Соловьёву он нашёл у дальнего ангара.

Она сидела на корточках прямо в снегу, склонившись над разорванным кабелем. Ушанка сбилась набок, щёки раскраснелись от мороза, но руки в вязаных перчатках двигались уверенно: зачищала концы проводов, готовя их к сращиванию. Рядом лежала полевая сумка с инструментами.

— Ефрейтор, — окликнул он.

Она подняла голову.

— Товарищ майор. Я почти закончила. Ещё минуту.

— Почему вы здесь? Я же говорил — это не женская работа.

— А вы говорили, что на войне каждый делает то, что должен. Я должна обеспечивать связь. Связь прервалась — я пошла чинить.

Она говорила спокойно, даже буднично, продолжая работать. Скиф стоял и смотрел, как она сращивает провода. Движения точные, отработанные — сразу видно, что не в первый раз.

— Давно вы здесь?

— Полчаса. Тут осколком перебило в двух местах. Первое я уже срастила, сейчас второе.

— А монтёр?

— Монтёр в другом конце аэродрома, у вышки. Я решила — чего его гонять, когда я сама могу.

Скиф присел рядом. Снег скрипел под сапогами, мороз щипал лицо. Где-то на западе глухо ухали разрывы.

— А если бы снаряд? — спросил он.

— Тогда связь чинил бы кто-то другой. Но пока — я здесь.

Она закончила сращивать провод, замотала изолентой и поднялась.

— Всё. Сейчас проверю.

В её наушниках что-то затрещало, потом прорвался голос — далёкий, искажённый помехами, но различимый.

— База, я — Первый. Возвращаюсь. Потери — один. Повторяю: потери — один.

— Это Рябов, — сказала Соловьёва, и в её голосе впервые прозвучало облегчение. — Возвращаются.

— Значит, связь работает.

— Работает.

Она улыбнулась — коротко, краешком губ. Скиф вдруг заметил, что у неё обмёрзли ресницы.

— Идите в штаб, ефрейтор. Отогрейтесь. И чаю выпейте. Приказ.

— Есть, товарищ майор.

Она собрала инструменты и зашагала к штабу. Скиф проводил её взглядом и подумал, что такие, как она, — они и есть стержень армии. Невидимый, незаметный, но без которого всё рухнет.

--

Рябов вернулся через двадцать минут.

Его «Ишачок», изрешечённый пулями, заходил на посадку неровно, рыская из стороны в сторону — видно было, что машина едва держится в воздухе. Но пилот справился: коснулся полосы, подпрыгнул, проехал и замер у края.

Скиф уже был там. Рябов выбрался из кабины, стащил шлемофон. Лицо у него было серым от усталости.

— Товарищ майор. Первая эскадрилья вернулась. Потеряли одного. Сержант Глушко. «Мессер» срезал на выходе из атаки.

— Парашют?

— Не видел.

Скиф кивнул. Ещё один. Который по счёту?

— Остальные?

— Все живы. Трое раненых, но дотянули. «Мессеров» мы отогнали, штурмовики отработали.

— Хорошо. Идите отдыхайте.

Рябов кивнул и, пошатываясь, побрёл к землянке. Скиф остался у полосы. Он смотрел на израненный «Ишачок», на техников, уже бегущих к машине с инструментами, на серое январское небо — и думал о том, что потери не кончатся. Ни завтра, ни через месяц, ни через год. Они будут всегда. Но пока связь работает, пока пилоты слышат друг друга в эфире, пока ефрейтор Соловьёва сидит в снегу и сращивает перебитый кабель — полк будет жить. И воевать. И побеждать.

--

Вечером он сидел в штабе, заполняя боевое донесение. В графе «Потери» написал: «Один пилот, сержант Глушко». В графе «Сбито» — «Два „мессера“,