Падение Левиафана - Денис Старый

Но не только этот участок обороны ожил и началось контрнаступление. Тяжелый, сизый дым от залпа каронад еще не успел осесть на растерзанные склоны главного вала, как над Перекопской линией взмыл пронзительный, серебристый и требовательный голос полковых труб. Мелодия атаки разорвала повисшую было секундную тишину. Русские не собирались давать врагу ни мгновения на передышку. Пришло время пожинать плоды этого кровавого утра.

Из-за брустверов, из проходов между редутами и из ворот полевых укреплений, словно стальные ручьи, хлынули русские батальоны. Они на ходу разворачивались в широкие, монолитные линии, ощетинившиеся хищным лесом граненых штыков. Под мерный, глухой рокот барабанов пехота двинулась вперед, чеканя шаг. В этом неумолимом, механическом ритме наступающей армады крылась леденящая душу угроза.

Русские шли прямо по еще дымящемуся ковру из человеческих тел, оставляя позади залитый кровью главный вал. Те немногие османские штурмовики, кто чудом выжил в шрапнельном и картечном аду, теперь в панике бежали прочь, бросая оружие и знамена. Но спасения не было.

Первая линия наступающих двигалась безостановочно, хладнокровно добивая раненых и стреляя в спины бегущим. Если обезумевший от боли и ярости янычар пытался подняться с земли, сжимая сломанный ятаган, его тут же безмолвно и деловито пригвождали к земле тяжелым штыком, и строй, не сбивая шага, переступал через дергающееся тело.

Однако впереди, за полосой мертвого пространства, измазанной гарью и кровью, чернели амбразуры главной османской батареи. Турки спешно откатывали орудия, готовясь встретить наступающих убийственным огнем. Русские генералы прекрасно понимали: идти церемониальным маршем под жерла пушек — значит обречь полки на бессмысленную гибель.

Когда до османских редутов оставалось менее четырехсот шагов — дистанция прямого, самого страшного артиллерийского выстрела, — барабанный бой внезапно оборвался. Офицеры, скачущие на флангах, взмахнули клинками.

— В штыки! С Богом, братцы! Бегом… Марш!! — многократно усиленный эхом, прокатился над степью приказ.

И тогда русская линия сорвалась с места. Тысячи солдат, наклонив примкнутые штыки, издали оглушительное, первобытное «Ур-р-р-а-а!», от которого, казалось, содрогнулось само небо. Они бежали, с каждым шагом наращивая скорость, превращаясь в стремительную, всесокрушающую лавину зеленого сукна и сверкающей стали. Земля гудела под тяжестью их сапог.

— Бах-ба-бах! — не все, немногие, но все же турецкая артиллерия тоже сказала свое словно, посылая картечь в наступающие русские порядки.

Не было бы той ловушки, устроенной Кудесовым, зарядов у турок оказалось куда как больше. И чем бы все это закончилось… Одному Господу Богу и известно. А так…

В турецких траншеях вспыхнула паника. Артиллеристы лихорадочно подносили пальники к затравкам. Вдоль вражеского фронта еще прокатилась цепочка огненных вспышек, и над степью грянул нестройный, рваный залп. Воздух с визгом распорола чугунная картечь и цельные ядра.

Свинцовый шквал вновь ударил в бегущие русские ряды, вырывая из них целые просеки. Солдаты падали, разорванные пополам, обезглавленные, с оторванными конечностями. Багровые брызги щедро окропили пожелтевшую траву. Умывшись кровью, русские полки на мгновение дрогнули, но тут же сомкнули ряды, перешагивая через убитых товарищей, и побежали еще быстрее, с искаженными от ярости лицами.

Залп османов оказался отчаянным, но фатально слабым. Их передовые и самые мощные батареи были либо подавлены в ходе утренней контрбатарейной борьбы, либо брошены при отступлении. Того плотного, сплошного огневого вала, который мог бы остановить бегущую пехоту, не получилось. Турки просто не успели перезарядить свои пушки для второго выстрела.

Русская лавина преодолела последние десятки метров и с ходу, с неистовым ревом, обрушилась в турецкие окопы и артиллерийские редуты.

Началась безжалостная, чудовищная резня. В тесном пространстве между тяжелыми бронзовыми пушками закипел рукопашный бой, где не было места ни пощаде, ни маневрам.

Русские гренадеры орудовали штыками с пугающей методичностью, вспарывая животы и пробивая грудные клетки. Турки, понимая, что бежать некуда, дрались с отчаянием обреченных. Артиллеристы, не успевшие выхватить кинжалы, отбивались тяжелыми деревянными банниками, пытались задушить нападающих голыми руками. Кровь хлестала на раскаленные стволы орудий, закипая с шипением и наполняя воздух тошнотворным запахом горелого мяса.

Один из русских унтер-офицеров, получив пулю в живот, рухнул прямо на турецкого пушкаря, зубами вцепившись ему в горло. Рядом рослый пехотинец с размаху опустил окованный железом приклад ружья на расшитую чалму вражеского офицера, проломив череп с влажным хрустом. Бойня у пушек была быстрой и страшной. Спустя всего десять минут над захваченными редутами взметнулись пробитые пулями русские знамена, а уцелевшие турки, обезумев от ужаса, бросились бежать вглубь полуострова, преследуемые неумолимо наступающей пехотой.

Но сражение только начинало раскручиваться. И уже шли сотни сипахов к месту русского прорыва, чтобы опрокинуть русских. Но и русское командование заготовило врагу много чего…

Глава 17

Перекоп.

7 августа 1726 года.

Сырая земля под ногами мерно вздрагивала. Это был не просто гул сражения — это был тяжелый, тошнотворный пульс умирающего правого фланга, а может и вся империя начала гниение? В полумраке командирского шатра, пропитанном едким запахом сгоревшей серы и конского пота, Мехмет-паша судорожно затягивал ремень.

Ятаган, как традиционное оружие янычара, которым ведь и являлся все еще Мехмет, хотя не по духу, а по бумаге… Так вот, это оружие никак не соответствовало новому статусу Мехмет-паши, главы всей турецкой артиллерии. Ну или пока что только Перекопской группировки, но в Константинополе не было никого, кто старше чином в артиллерии, если только не французы.

Он собирался отравиться на правый фланг, чтобы лично командовать артиллерией и наглядно оценить второй уровень засады, которую придумал Мехмет. Собирался не спешно. Да, сейчас погибали и янычары и пехотинцы, может и кавалерия, но артиллерийская ловушка может захлопнуться только лишь, когда точно русские решат, что контролируют обстановку.

Но тут, открыв дверь в виде плотной шерстяной ткани, в шатер вошли.

— Как ты смеешь отвлекать меня, когда там решается судьба империи⁈ — его голос сорвался на хрип, отразившись от плотной парусины.

Но Мехмет увидел не совсем простого гостя. Одеяния он научился распознавать, они все еще главный показатель статуса человека. С этим гостем ссориться не стоит.

Он уже готов был вскочить в седло и лично броситься в это грохочущее пекло. Выдвинутая вперед артиллерия — авантюра, нашептанная ему одним из льстивых штабистов — обернулась катастрофой. Русские не просто выдержали огневой удар; они хладнокровно, словно читая открытую книгу, нащупали брешь в растянутых порядках и теперь безжалостно вбивали туда стальной клин контрнаступления.

Но на дне черных глаз Мехмета, за пеленой гнева, прятался холодный