Падение Левиафана - Денис Старый

Ему просто не хватило первобытного мужского духа, той мрачной армейской решимости, которая заставляет человека шагать под пули. Его панический, никем не санкционированный рывок к свободе, когда он проскочил мимо передовых турецких пикетов, выставленных для наблюдения за степью, посеял хаос.

Рота турецких пехотинцев, скучавшая на импровизированном блокпосту, пришла в движение. Завидя летящего на всех парах всадника, а за ним, с небольшим отставанием, — монолитную группу прекрасно вооруженных людей, спешащих на выход, солдаты начали судорожно забивать порох в стволы мушкетов. Многие в горячке решили, что это элитная полусотня янычар преследует какого-то высокопоставленного дезертира.

Однако, когда отряд Корсуня, согласно тщательно выверенным разведданным, втянулся в узкий проход между холмами, прогремели выстрелы. Огонь был вялым, спорадическим — стреляли лишь те несколько турков, у кого внезапно прояснилось зрение. Сквозь пыль они разглядели не погоню, а безвольно висящее поперек седла тело в богатых одеждах османского паши. Тело, которое у них на глазах нагло воровали и увозили в сторону русских позиций.

Возможно, Фортуна, капризная богиня войны, решила, что эта невероятная по своей дерзости операция, готовившаяся недели, проходит слишком уж гладко. Свинцовые пули, пущенные дрожащими руками, нашли свои цели.

Один из русских диверсантов, молодой парень с казачьим чубом, сейчас спрятанный под чурбаном, получил пулю в шею и вылетел из седла уже мертвым. Второй, схватившись за пробитую грудь, не удержался на галопе, рухнул на камни и проломил череп, отправившись на суд Божий следом за товарищем.

Третий боец, получив пулю в бедро, со стоном сполз в дорожную пыль, но остался жив. И это было самым страшным. В его ситуации смерть была бы милосердием. Теперь его ждали застенки османской контрразведки. Из него будут вынимать душу медленно, с наслаждением, применяя весь арсенал изощренных пыток, накопленный Империей за века. И даже если он сломается сразу и расскажет всё, что знает, ярость за похищение генерала будут вымещать на его теле долго и страшно.

Турки организовали погоню, но вяло и с опозданием, когда диверсанты оторвались уже на полверсты. Это был скорее спектакль для начальства, чтобы в докладах можно было написать о «героическом преследовании». Но стоило сипахам вылететь за гребень очередного степного увала, как они намертво вкопали коней в землю.

Из-за волнообразных перекатов ковыльной степи навстречу им поднималась армада. Это была не просто толпа всадников, а четко организованные, бесконечные линии конницы, уходящие за горизонт. Русская кавалерия разворачивалась для удара.

И хотя штандарты трепетали и российские в том числе, лица под малахаями и меховыми шапками были суровыми, степными. Основу этого живого цунами составляли башкиры с их страшными луками, калмыки на низкорослых выносливых лошадках, вооруженные ногайцы и даже крымские татары — те из них, кто прагматично предпочел служить белому царю, получить русское дворянство и крепкие земли, чем искать легкой жизни в умирающей Османской империи.

Корсунь, не сбавляя бешеного галопа, выхватил из-за пазухи свернутый российский триколор. Ловким, привычным движением он насадил его на древко притороченного к седлу копья и вскинул вверх. Полотно рванулось на ветру, словно маяк. Русские дозоры пропустили отряд без единого выстрела. Убежавшего далеко вперед Дадяна тоже не тронули.

Но внутри Корсуня сейчас бушевал ад. Он смотрел на спину армянина, и его руки сжимали поводья с такой силой, что хрустели суставы. Столько недель подготовки! Ради того, чтобы незаметно провести этих людей в турецкий лагерь, на другом участке фронта русским пластунам пришлось в полной тишине, ножами, вырезать целую роту турецких дозорных.

Потом его диверсанты, переодетые в трофейные мундиры, имитировали смену караула, по два-три человека растворяясь в лабиринтах палаток стотысячной армии. Никто не дрогнул, никто не прокололся. И всё это ради чего? Ради того, чтобы этот трусливый банкир сорвался в истерику на финишной прямой?

Ценой этой истерики стали жизни трех его лучших людей. Трех парней, которых Корсунь лично искал по станицам и острогам, выкупал из каторги, учил рукопашному бою и искусству выживания. Каждый из них был ему ближе, чем родной сын. Потерять их в честном бою, где за каждую каплю их крови враг платил бы ведром своей — это одно. Но потерять их так нелепо, от случайных пуль, из-за трусости толстосума — это выжигало душу дотла.

Когда Корсунь, придерживая тяжело дышащего коня, поравнялся с Дадяном, тот посмотрел на командира испуганными, жалкими глазами. В них читалось извинение. Корсунь не сказал ни слова. Не было ни криков, ни упреков. Короткий, страшный по своей силе и точности удар кулаком в челюсть просто снес Арташеса с седла. Хрустнула кость, армянин мешком рухнул в ковыль, подняв облако пыли.

И командиру диверсантов было глубоко наплевать, что этот человек стоил больше миллиона рублей серебром.

А за их спинами степь уже пришла в движение. Коротко и резко запели медные горны, отдавая приказ к атаке. Сорок тысяч всадников перешли с рыси на галоп. Земля содрогнулась, исторгая из себя глухой, утробный гул, который заставил турецких преследователей в ужасе развернуть коней. Лавина из сотен тысяч копыт, стали, копий и яростных криков рванулась вперед, превращаясь в неудержимое цунами, готовое смыть османские редуты и утопить империю в крови. Великое сражение переходило в свою финальную, самую страшную фазу.

* * *

Сражение стремительно набирало обороты, превращаясь в ревущую, ненасытную мясорубку. Степь гудела, вибрировала под ногами, отплевываясь фонтанами жирной земли и разорванных человеческих тел.

Там, на своем привычном наблюдательном пункте, фельдмаршал Ласси принял решение, которое многие позже назовут спорным, но в ту секунду оно казалось единственно верным. Прорвавшись сквозь стену огня и стали, русские полки ворвались на первую линию турецкой обороны. Траншеи были завалены трупами, скользкая от крови глина мешала стоять на ногах.

— Оставаться на их позициях! Разворачивай! Разворачивай их орудия! — срывая голос, хрипел Ласси сквозь грохот разрывов, а связисты передавали знаками приказы, тут же отправляя вестовых в самое пекло.

Скоро солдаты, черные от пороховой гари, надрывая спины, разворачивали тяжелые турецкие пушки в сторону второй, главной линии врага. На отвоеванные брустверы спешно втаскивали фальконеты и карронады.

И тут турецкая артиллерия второй линии — этот поистине бич Божий — ударила с новой, чудовищной силой. Небо потемнело от чугуна. Как только русские батальоны попытались высунуться за пределы захваченных окопов и устремиться к главному лагерю Османов, их встретил сплошной, невыносимый шквал картечи.

Целые шеренги просто стирало в кровавую пыль. Видя, как захлебывается атака, Ласси приказал вгрызаться в землю. Он был расчетлив: турки