Падение Левиафана - Денис Старый

И вот тогда Ласси встретит их огнем из их же пушек. Фельдмаршал еще не знал, что за спиной штабные офицеры уже начали цедить сквозь зубы прозвище «Генерал обороны». Кто-то вкладывал в это ядовитую насмешку, кто-то — невольное уважение, а кому-то просто хотелось хоть как-то окрестить командира, остановившегося в шаге от триумфа.

С другой стороны этого грандиозного театра смерти, сквозь густой, едкий дым, за маневрами Южной армии наблюдал фельдмаршал Матюшкин.

На его участке повисла вязкая, обманчивая пауза. Турки не предпринимали серьезных попыток атаковать его позиции. Так, редкая, ленивая артиллерийская дуэль, не приносящая ни вреда, ни пользы. Матюшкин, старый степной лис, тоже хитрил: он категорически запретил расчетам открывать огонь из новых, тяжелых орудий. Пусть османы думают, что у русских здесь лишь пара легких пушек. Пусть подойдут поближе, и вот тогда он развернет свою славянскую душу, да так, что от врага останутся только ошметки на ковыле.

Но враг не шел. Турки замерли. И в этот момент Матюшкина словно ударило молнией — он понял, что слепо пляшет под чужую дудку! Вся эта ленивая канонада была лишь ширмой. Османы концентрировали ударный кулак на Перекопе, а его, Матюшкина, просто держали на привязи, создавая видимость угрозы. От него ждали именно этого: чтобы он стоял на месте, не дергался и верил, что враг готов обрушиться на Донскую армию в любую секунду.

А ведь именно Донская армия сейчас была накачана смертью до краев. По Дону, через Азов, шли непрерывные обозы. Уральские заводы прислали новые партии фугасных бомб, новых смертоносных орудий и нарезных штуцеров. Но главным чудом, заставившим восхищенно крякнуть даже готового ко всему новатора Матюшкина, стал секретный груз из Москвы.

Три десятка стрелков. Элита. На их тяжелых штуцерах были закреплены диковинные, хищно поблескивающие медью зрительные трубы с перекрестиями из тончайшего волоса. Оптические прицелы.

Счет шел на минуты. Пора было ломать турецкую игру. И Матюшкин отдал приказ.

Прямо сейчас, прижимаясь к выжженной земле, в серую зону ничейной полосы, словно призраки, поползли «тройки». Впереди — стрелок со штуцером, чье дыхание было ровным, а глаз уже искал цель сквозь линзу. За ним скользил второй номер — заряжающий, готовый мгновенно подать готовый ствол. Замыкал тройку боец прикрытия, вооруженный фузеей и двумя тяжелыми пистолетами.

Они змеями ползли вперед, выбирая позиции в воронках и за изломами рельефа, сокращая дистанцию до турецких окопов на немыслимые сто шагов. Для гладкоствольных турецких ружей это было слишком далеко — их пули ложились в пыль, не причиняя вреда. А вот для тяжелой пули русского штуцера, да еще направленной через оптику… это был приговор.

С такого расстояния стрелок мог всадить свинец прямо в глаз османскому офицеру в расшитом халате. А если нервы у турок не выдержат и они бросятся на смельчаков толпой, эти огневые точки уже были ювелирно пристреляны русскими полевыми батареями — картечь сметет наступающих, не задев своих.

Механизм смерти был взведен.

— Делайте вид, что строите линию! — рявкнул Матюшкин, и его голос разнесся над позициями, перекрывая гул далеких разрывов. — Все должно быть взаправду, чтобы турки видели! Пусть верят, что мы готовим приступ!

Он усмехнулся, глядя, как пыль поднимается над его фальшивыми окопами. Капкан захлопнулся. Настоящая охота только начиналась.

На большом холме, да еще и на построенной на нем башне, и была ставка. И пусть место тут ограниченное, но нашлось, что удивительно, для человека, чин который ну никак не предполагал быть здесь.

Фельдфебель Гаврилов сидел на стуле. В присутствии самого фельдмаршала Матюшкина. В присутствии человека, ходившего в фаворе у императора, бывшего дальним родственником Петра Великого. Вокруг, вытянувшись в струну, стояли увешанные орденами штабные офицеры, а ординарцы застыли в седлах, готовые сорваться с места по первому же жесту командующего. А он, Гаврилов, выходец из подлого сословия, сидел прямо на походном столе.

Боль от раздробленной ноги, пробитого плеча и сломанных ребер, которая еще час назад застилала глаза кровавой пеленой, сейчас исчезла, растворилась в невероятном величии момента. Гаврилов слушал Матюшкина, затаив дыхание, с приоткрытым ртом. Здесь, в этом продуваемом степными ветрами командном пункте, творилось нечто колоссальное: здесь принимались решения, от которых зависели жизни десятков тысяч людей и судьба целой империи. И именно сейчас этот изломанный фельдфебель осознал с пронзительной ясностью: несмотря на все сословные преграды, армия стала тем горнилом, где переплавлялись судьбы. Здесь, проливая кровь, теперь можно было достичь всего.

Может, Матюшкина отчасти и позабавило то, как исступленно, картинно махал уцелевшей рукой раненый Гаврилов, провожая восторженным взглядом летящие над головой русские фугасные бомбы. Но за этой искренней солдатской эмоцией стоял чудовищный подвиг.

Когда санитары и похоронные команды разбирали завалы из человеческого мяса на том самом рубеже, где Гаврилов со своим взводом вгрызся в землю и не пропустил турок, у бывалых ветеранов стыла кровь в жилах. Гаврилова нашли под горой трупов. Дюжина зарубленных, заколотых штыками и просто задушенных врагов лежала прямо на нем. А сколько османов он отправил к праотцам до того, как его смяли массой — не взялся бы считать никто.

Матюшкин сделал вид, что глубоко, по-человечески потрясен этим героизмом. Но за внешним участием скрывался холодный, расчетливый ум полководца. В памяти фельдмаршала четко звучали слова государя, произнесенные больше года назад: «Выделяй отличившихся так, чтобы и другие вдохновлялись и понимали истинную цену мужества. Порой для того, чтобы возвысить подвиг, и деньги из казны не нужны — всё делается через самого солдата». С тех пор утекло много воды, было совершено столько великих дел, что казалось — наступила совершенно иная Эпоха.

Поэтому Гаврилова, который не мог стоять на ногах, усадили на стол, оказав немыслимую честь. А на его пропитанном кровью мундире теперь тускло поблескивал новенький серебряный Георгиевский крест. По новым армейским порядкам, кавалер полного банта — четырех крестов, и неважно, солдатских или офицерских, — становился человеком исключительным. Собравший всю коллекцию получал право на личную аудиенцию у самого императора при первой же возможности, минуя любые чиновничьи очереди.

Гаврилов, жадно наблюдая за разворачивающимся сражением, дал себе железную клятву: все четыре «Георгия» будут на его груди. А если не выйдет — что ж, тогда он хотя бы красиво умрет, забрав с собой в ад еще пару десятков супостатов. За те привилегии и то уважение, что ему оказывали сейчас, стоило рвать жилы, драться и умирать.

Тем временем внизу, в долине, русские пехотные полки начали тяжело