Падение Левиафана - Денис Старый

— Господа, мы попали в полевой склад турок! — хищно, обнажая зубы в улыбке, произнес Матюшкин, не отрываясь от зрительной трубы.

— Еще бы и армейский склад… до него никак не доберемся, — с укором сказал один из офицеров.

Представитель Комиссариата сжал кулаки, но не ответил. Хотя все понимали, в какую сторону полетел «плевок». Но диверсанты еще работали… тут нельзя спешить и ставить жесткие временные ограничения.

Впрочем, несколько турецких орудий, чудом уцелевших в этом аду, огрызнулись. А потом еще… Оборона турок оживала, пока что серьезных потерь не было, но вражеским офицерам стоило бы задуматься.

Со зловещим свистом ударила французская картечь, выкосив в русских шеренгах человек двадцать. Но этот кровавый мазок уже не мог изменить картину грандиозного полотна. Русские офицеры, нервно оглядываясь назад в ожидании приказа на отход, уже сжимали эфесы шпаг, готовые скомандовать переход на бег. Они жаждали ворваться на позиции вражеской артиллерии и на штыках добить жалкие остатки турецких «топчу».

Но тут земля задрожала в новом, дробном ритме. Из-за дымовой завесы, подобно демонам из преисподней, вырвалась турецкая тяжелая конница. В этой механизированной бойне кавалерии уже почти не оставалось места, но командующий перекопской конницей, амбициозный Никий Рустам, жаждал славы и бросил своих сипахов в атаку. Они брали русские линии в клещи, заходя сразу с двух флангов.

Хотя, приведя сюда тяжелых конных, Рустам отправился на другой участок сражения. Стремление этого командира быть везде оказалось чреватым оказаться нигде. А «детятко» — кавалерия под его командованием — оказывалось без опеки.

Рывок турецких алга был безумно стремительным. Если бы не изнурительные, до кровавых мозолей, тренировки, этот маневр стал бы фатальным для пяти русских полков, вытянутых в две линии. Но стальная машина сработала безупречно. По гортанным командам офицеров, прямо на ходу, батальоны стали ломаться, перетекая в ощетинившиеся штыками прямоугольники — каре. Они строились в шахматном порядке: пока один квадрат монолитно стоял на месте, готовый встретить конницу огнем, второй отходил за его спину и чуть в сторону.

Сипахи, размахивая саблями и паля из пистолетов, а чаще так из луков посылая стрелы, с диким воем обрушились на русские порядки. И напоролись на сплошную стену свинца. Залпы грянули сразу с двух сторон. Расстояние между каре в двести-триста шагов могло бы стать причиной трагического попадания по своим из неточных гладкоствольных ружей. Но сейчас всё пространство между ощетинившимися квадратами было забито кипящей массой турецкой конницы. Лошади и всадники приняли на себя весь перекрестный огонь.

Этот свинцовый шторм просто смел, размазал по степи первую волну отважных, но безрассудных сипахов. Вторая попытка прорваться вперед захлебнулась в крови под безжалостным фланговым ударом соседних каре. Под мерный, гипнотический бой барабанов, прикрывая друг друга, «коробочки» медленно и неотвратимо отползали к своим защитным линиям.

А в это время на ничейной полосе разворачивалась своя, тихая, но не менее страшная трагедия. Русские снайперские «тройки», сеявшие панику на турецких батареях, вынуждены были откатываться вслед за пехотой. И здесь их ждал смертельный сюрприз. У турок тоже нашлись меткие стрелки, вооруженные штуцерами с новейшими конусообразными пулями, бившими убийственно далеко и точно.

Началась безжалостная дуэль среди дыма и трупов. Русские тройки возвращались или меняли позиции не в полном составе. Выжившие, стиснув зубы и надрываясь, тащили на себе окровавленных товарищей. Но всё чаще эти пробитые навылет бойцы, хрипя и кашляя кровью, умирали прямо на руках своих побратимов, так и не добравшись до спасительных русских окопов. Сражение перемалывало человеческие жизни, не делая различий между героями и трусами.

Тем временем, сквозь густую пелену порохового дыма, скрывшую гнилое озеро, что разделяло две русские армии, доносился утробный, раскатистый гул. Сражение на Перекопском участке вспыхнуло с новой, яростной силой. Конные вестовые летели один за другим — штабы Южной и Донской армий работали как единый часовой механизм, дублируя каждое донесение.

— Петр Петрович углядел, что мы тут лихо воюем, и решил не отставать, — усмехнулся Матюшкин. Он случайно перехватил взгляд Гаврилова — в глазах изломанного фельдфебеля читалось почти фанатичное, благоговейное преклонение перед железной волей командующего.

— Да не пойдут они… южные осторожные, — пробормотал тихо, почти не слышно, Гаврилов.

— Позволю себе, ваше высокопревосходительство… Не пойдут южные. Осторожные они, — тот же полковник подхватил слова сержанта Гаврилова.

«Вот же курва!» — мысленно кричал Гаврилов, давая себе же слово, что больше не скажет ничего даже шепотом.

— Полковник, не могу не согласится, — раздраженно сказал Матюшкин. — Но тогда придется быть мне более решительным.

А тем временем, в долине между оборонительными линиями сипахи умывались кровью. Они раз за разом атаковали. Не было никого, кто мог бы остановить бессмысленные потуги прорвать малые каре.

В то же время пехотные турецкие линии только-только начали разворачиваться, причем трусливо жались вдалеке от так и не отбитых артиллерийских позиций. Русская тяжелая артиллерия работала методично и страшно: чугунные ядра в щепки разносили лафеты вражеских пушек, а шквал картечи безжалостно выкашивал мечущиеся остатки орудийной прислуги и османских офицеров.

— Господин командующий! Дозвольте выдвинуться тачанками! — этот отчаянный выкрик разорвал напряженную тишину штаба.

Матюшкин, как раз выстраивавший в уме следующую фазу плана активной обороны, недовольно нахмурился. Он вновь прильнул к окуляру зрительной трубы, которую все же предпочел несовершенному биноклю. Русская пехота, выполнив ложный отход, уже подтягивалась к своим брустверам. Маневр сработал блестяще: разъяренные сипахи, закусив удила, раз за разом бросались на ощетинившиеся штыками русские каре, оставляя у их подножий горы конских и человеческих трупов.

Но конных у турков, казалось, что только прибывает. Оказавшиеся почти что не у дел, они стремились проявить себя, отомстить за все и даже наперед. Отступить турецкой кавалерии, которая еще не так чтобы вообще участвовала в сражениях, только что и гоняясь по степи за русскими иррегулярами. Такое отступление неизменно означало позор и плаху.

Османы, для которых тактика ощетинившихся огнем квадратов была непостижимым, дьявольским фокусом, упрямо верили: еще один натиск — и хоть одно каре дрогнет, рассыплется, открывая кровавый коридор для отважных всадников. Но русские солдаты не давали врагу ни единого шанса.

— Ваше высокопревосходительство, — напомнил о себе капитан.

Фельдмаршал оторвался от трубы и вперил тяжелый взгляд в просившего офицера. Это был капитан Григорий Иванович Орлов — человек хмурывый, битый, прошедший сквозь огонь еще Петровских войн.

— Испытать тачанки? Хм… Дозволяю, — несколько сомневающемся тоном процедил Матюшкин. — Но слушай меня крепко, капитан. Если твои маневры хоть на волос затруднят отход пехоты за оборонительный вал — я обвиню тебя в несостоятельности. Разжалую в рядовые и поставлю вон… под начало фельдфебеля Гаврилова! —