Падение Левиафана - Денис Старый

которая медленно, но уверенно начинала расти, стремясь по численности стать не меньше чем Южная армия, так как бесперебойно принимала в себя основные подкрепления, — сейчас противостояли всего лишь около тридцати тысяч турок. Из них примерно десять тысяч были конными сипахами.

На достаточно узком, зажатом рельефом пространстве вероятного поля сражения такая концентрация имела скорее негативную сторону, чем позволяла думать о том, что элитная конница способна решить исход боя. Им тут, особенно если все те колоссальные массы пехотных войск, которые сейчас в панике выстраивались, пойдут вперед, просто негде было даже взять нормальный разгон для таранного копейного удара. А подойти на расстояние выстрела из лука, или ружья, не дают русские каре.

Первая линия русской пехоты была построена с геометрической точностью. Далеко впереди, ощетинившись сталью, оставались стоять неприступные пехотные каре, не дающие ни малейшей возможности сипахам прорваться к основным силам.

Следом за ними, плечом к плечу, стояли две сплошные русские линии, составленные из развернутых полков. А дальше — больше. За этими самыми атакующими полками, в строгом шахматном порядке, располагались побатальонно ещё три полка, которые выполняли роль своеобразного мобильного резерва и плотной огневой поддержки при грядущей штыковой атаке.

Такую тактику русские еще не применяли. Но она была сочтена за верное на учениях и при подготовке к войне. Иметь возможность быстро нарастить резервами, стоящими сразу за спинами, участок фронта — это большое преимущество. Как, впрочем, похожее правило работало и при обороне.

— Бах! Ба-бах!

Грохот артиллерийских орудий турок — тех немногих тяжелых пушек, что ещё оставались в строю на этом участке фронта и находились достаточно далеко, чтобы не сгинуть в эпицентре недавнего чудовищного взрыва, — разорвал напряженную тишину. Вражеские канониры торопливо начали посылать остатки своих дефицитных «воздушных бомб» в сторону строящихся боевых порядков русских.

Шипящие запальные трубки чертили в воздухе дымные дуги. Воздушные бомбы зачастую не долетали до первой линии или до стоящих ещё дальше, у самого оборонительного рва, русских батальонов. Но французская, лучшая в Европе свинцовая картечь, которая использовалась в качестве поражающего элемента для местного кустарного производства турецких разрывных снарядов, уже обрушилась на строй.

Свинец с мерзким чавканьем рвал русскую плоть, выбивая людей из рядов. Запахла свежая кровь, и появилась тошнотворная вонь от человеческой запекшейся, дерьма и мочи.

Но русский строй не дрогнул; он лишь молча сомкнулся, сея в душах солдат лютую ненависть, рождая непреодолимую, первобытную жажду мести за павших товарищей. А еще солдаты знали, что русская артиллерия сильнее, что русский солдат сильнее, потому все причастные будут наказаны.

Все, кто пришел на русские земли. Именно так трубила пропаганда! Крым — наш. Турки, которые наших братьев угнетают веками, кто захватил православную Софию… Они пришли убивать. С этими мыслями многим, умеющим думать, было куда как легче воевать.

А в это время, словно в ответ на брошенный вызов, уже по специально подготовленным саперами бревенчатым мостикам через ров спешно, на лязгающих осях, передвигались русские орудия. Мощные единороги, которые способны были также виртуозно работать своими, куда более совершенными воздушными бомбами — шрапнелью, вдруг ставшей главным, самым страшным боеприпасом нынешней войны.

Но первыми свое слово сказали не пушкари. Русские стрелки-охотники, некоторые из которых до этого момента даже ещё и не показывались, неподвижно находясь на тщательно замаскированных передовых позициях в серой пыли, поняли, что пробил их час. Их шанс.

И если прямо сейчас они не сделают чего-то критически полезного, то за такую пассивность могут бесславно быть отправлены обратно в Москву на жесткую переподготовку — за то, что прежде всего роняли моральный дух своего элитного подразделения.

Так что русские меткие бойцы, плавно переводя дыхание, уже хладнокровно выцеливали в свою передовую, чистейшего стекла оптику вражеских канониров. Турки у орудий действовали абсолютно бесстрашно, лихорадочно орудуя банниками, словно бы обреченные, заранее смирившиеся с тем, что им осталось жить считанные минуты.

Они ошибались. Никаких минут у них больше не было. Максимум, что им оставалось — время, чтобы успеть прочитать одну короткую молитву, не дольше минуты. Ибо пальцы стрелков уже стали плавно, выбирая свободный ход, выжимать тугие спусковые крючки нарезных штуцеров.

Сухие, хлесткие щелчки потонули в общем гуле боя. Умная свинцовая пуля — конусная, с полой юбкой в основании, которая при выстреле от давления пороховых газов расширялась, намертво врезаясь в нарезы ствола, — с пронзительным свистом уходила во врага, обеспечивая фантастическую для этой эпохи дальность и кучность.

Всего полторы минуты методичной, конвейерной стрельбы — и на батареях уже сказывалась критическая, фатальная недостача среди турецких артиллеристов. Падали заряжающие, валились с пробитыми головами наводчики — из тех, кто сейчас ещё пытался хоть что-то противопоставить перед неотвратимым наступлением той русской стальной лавины, которая сейчас, с секунды на секунду, должна была обрушиться на турок и подмять их под себя, безжалостно и окончательно уничтожая

— Ваше высокопревосходительство, фельдмаршал Ласси просит ненадолго отсрочить генеральный приступ! Через взятых только что пленных было доподлинно выявлено, что впереди, на трёх ключевых участках прорыва, Южную армию ожидает тщательно замаскированная артиллерийская засада, прозванная турками «огневым мешком»!

— Учиться тебе на Полигоне! Это так государь наш называл…

— Прошу простить, господин командующий. Что прикажете ответить?

Докладывал это всё тот же проштрафившийся мгновением ранее адъютант. Молодой офицер, чье лицо посерело от напряжения и въевшейся пороховой гари, всеми силами старался реабилитироваться за свою недавнюю заминку. Он неестественно жестко вытянулся во фронт, словно проглотил аршин, не обращая внимания на свистящие высоко в небе шальные пули.

Офицер говорил предельно чётко, с выверенной, почти механической расстановкой, форсируя голос так, чтобы перекрыть нарастающий гул канонады и стоны раненых. Он кричал громко, вбивая фразы в воздух, чтобы каждое произнесенное слово в абсолютной точности доходило до ушей командующего. Именно так, как и любит Матюшкин — рублено, по-военному, без капли паники.

Матюшкин ответил не сразу. Время для него словно сгустилось, превратившись в вязкую смолу. Ему жизненно необходимо было вырваться из водоворота кипящей вокруг битвы. Несколько раз, строго по старой, проверенной царской методике, он глубоко, с хрипом, втянул носом едкий воздух поля боя и медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он на секунду закрыл глаза, наглухо отсекая визуальный хаос рвущихся снарядов и мечущихся людских масс.

Ему требовалось ещё раз прокрутить всё происходящее в голове. Быстро, молниеносно, совершенно не вникая в мелкие тактические подробности диспозиции, ибо на эту роскошь попросту не было времени, но попытавшись предельно чутко прислушаться к своему внутреннему, годами выкованному в крови голосу: всё ли сейчас происходит правильно? Не ведет ли он свои полки в расставленный