Падение Левиафана - Денис Старый

пропустили за периметр без десятка проверок. Но сейчас периметр перестал существовать. Благодаря агентурной работы и предательства в стане самих турок… Иначе было крайне рискованно и без реальных шансов на успех, пытаться сделать то, что прямо сейчас сделано.

— Благодарю за службу, — хрипло, с нажимом произнес Матюшкин, не поворачивая головы, обращаясь к находящемуся в его свите главному комиссару Донской армии.

— Служу Престолу и Отечеству! — звонко, в строгом соответствии с жесткими правилами нового устава, отчеканил в ответ главный организатор и архитектор всех диверсионных действий армии, чьи люди, пусть и чужими руками, только что сотворили это рукотворное землетрясение.

Между тем Матюшкин прильнул к оптике подзорной трубы, до хруста впиваясь пальцами в латунный корпус, и попытался детально рассмотреть последствия этого грандиозного удара. Удара такой сокрушительной мощи, от которого наверняка все те, кто находился даже в метрах двухстах-трехстах от самого эпицентра, не могли не получить тяжелейшую, выворачивающую внутренности контузию.

Черный, маслянистый дым и поднятое взрывом плотное песчаное облако постепенно развеивались набегающим ветром, демонстрируя сквозь линзы голландской зрительной трубы воистину ужасающую картину. Действительно, рядом с бывшим складом зияла не просто развороченная, спекшаяся в стекло земля. Там не просто лежали искореженные тела турецких бойцов.

Раскуроченными, переломанными пополам, словно гнилые спички, и разлетевшимися в разные стороны оказались даже тяжелые артиллерийские орудия, которые еще минуту назад грозно стояли неподалеку в охранении. Металл гнулся и ломался, чего уж о хрупких людях говорить.

Вторичные взрывы всё ещё продолжали гулко звучать с той стороны, дрожью отдаваясь в подошвах сапог. Ревущее пламя достигало в высоту, казалось, не менее полусотни метров, жадно лижа нависшие тучи. В турецких рядах началась паника — дикая, первобытная паника, которая была не просто видна невооруженным взглядом, она скорее физически ощущалась кожей, повиснув в раскаленном воздухе.

— Петровскую атаку… — Матюшкин хотел сказать это твердым, абсолютно спокойным командирским голосом, но адреналин взял свое: получилось, что он произнес эти слова подрагивающими от запредельного напряжения губами.

Он на секунду попытался поймать себя на мысли: видел ли он когда-нибудь в своей жизни что-то похожее? Такое страшное, настолько всеобъемлющее, когда вокруг эпицентра взрыва на целую пол-версту казалось, что не осталось ни одного живого, дышащего человека.

Хотя, холодный разум подсказывал, что это всё же было преувеличением. Но картечь — осколки камня, металла и дерева, — которая смертоносным веером разлеталась со складов, подбрасываемая чудовищными, рвущими землю взрывами десятков пороховых бочек, действительно пролетала и пятьсот метров, и даже больше. Этот стальной дождь сек всё на своем пути, безжалостно поражая вокруг плотные скопления дезориентированных турок. Мысленно фельдмаршал резко встряхнул головой, словно сбрасывая наваждение, силой воли приводя мысли в холодный, расчетливый порядок.

— Приказ отдали на Петровскую атаку⁈ — теперь уже отчетливо, хлестко и максимально решительно спросил он, не терпя возражений.

— Так точно, ваше высокое превосходительство! — немедленно, четко по новому уставу гаркнули ему в ответ. — Какими силами?

— Хватит в игры играть. Действуйте сообразно генеральному плану сражения! — гаркнул Михаил Афанасьевич Матюшкин, троюродный, но все же брат царя. И ни у кого желания поспорить не появилось.

Петровская атака… Так назвали эту дерзкую, кровавую тактику, при которой пехотные линии дают единый слаженный залп, в упор ослепляя врага свинцом, и тут же, не теряя ни секунды, переходят в яростную штыковую атаку. А может, и не линии — атаковали побатальонно, плотными, сомкнутыми рядами, что являлось еще большим тактическим новаторством на этом театре боевых действий.

Но самым важным оставалось одно: на долгую, муторную перезарядку ружей никто не давал времени. Только безостановочный натиск. Только стальной напор по старому, но вечному принципу: пуля — дура, штык — молодец. Нужна была звериная динамика. Солдат натаскивали физически, чтобы бежали быстро и не запыхались, чтобы разили врага и не сразу уставали, а были более ловкими, умелыми, выносливыми, чем враг. В этом залог успешности штыкового боя, этому обучены русские солдаты.

И если прямо сейчас не использовать это секундное замешательство сломленного врага, где просто на одном участке фронта колоссальным взрывом большого склада было одномоментно убито или ранено чуть ли не по тысяче человек…

Пусть, конечно, большинство из них получили лишь легкие осколочные ранения и контузии, но все они без исключения были абсолютно деморализованы, оглушены и дезорганизованы, потеряв управление. Если в этот самый идеальный, подаренный судьбой момент не ударить всем весом армии — лучшего шанса может больше и не представиться.

— Приказ Ласси! Атака по всему фронту! — срывая голос, перекрывая гул канонады, выкрикивал, наконец поддаваясь бурному водопаду кипящих в крови эмоций, этот молодой, но резко и заслуженно взлетевший в чинах и статусе русский фельдмаршал.

— Простите, ваше высокопревосходительство, вы сказали — приказ фельдмаршалу Ласси? — недоуменно, с запинкой переспросил адъютант Матюшкина.

Из-за этой секундной слабости, из-за этого неуместного сомнения, правда, молодой и подающий большие надежды офицер, сам того еще не зная, в это самое мгновение навсегда перестал быть адъютантом. Взгляд командующего, который впервые решил в полной мере продемонстрировать свою абсолютную, непререкаемую власть и указывал сейчас даже самому прославленному Петру Петровичу Ласси, был страшен.

Этот ледяной, немигающий взор говорил яснее любых слов: задавать вопросы в такую минуту попросту смертельно опасно для жизни, не говоря уже о какой-то там военной карьере. Субординация военного времени не терпела дискуссий.

Тем временем тяжелые, закованные в дисциплину русские полки мерным, чеканным шагом выходили вперёд. Те части, которые только что тактически отступали, виртуозно играя в смертельные кошки-мышки с закованными в броню тяжелыми конными турецкими сипахами, намертво оставались на своём месте, образуя монолитный костяк русских укреплений.

Они просто сдерживали элитную турецкую кавалерию стеной граненых штыков, не позволяя ей даже помышлять о том, чтобы разорвать дистанцию и не позволить свежим русским полкам спокойно выстраиваться в классическую атакующую линию.

Так что построение, пусть и проходило максимально быстро, под жесткий, ритмичный рокот барабанов, не осталось незамеченным: турки успели понять, что именно их ожидает. Оглушенные недавним взрывом складов турецкие офицеры, срывая голоса, судорожно начинали собирать все те дезориентированные остатки своих войск, пытаясь восстановить хоть каплю организованности.

Им жизненно необходимо было начать заново выстраивать порванную оборону, чтобы не дать русским спокойно подойти на дистанцию пистолетного выстрела и хладнокровно расстреливать оборонительные линии турецких войск.

Однако именно тут злую шутку с врагом сыграла традиционная гигантомания османского командования, которое самонадеянно посчитало, что если нарастить на одном узком участке просто колоссальные силы, выделив туда больше чем две трети всего личного состава армии, то обязательно можно будет проломить перекопскую линию обороны одной лишь массой.

Потому напротив русской группировки —