Падение Левиафана - Денис Старый

— Я отдам несколько распоряжений, а затем отправлюсь на ваш участок и наведу порядок, — процедил сквозь зубы главный артиллерист. — Но к чему эта паника? Разве со стороны степи нам может что-то угрожать?

— Разведка не оставляет сомнений, — холодный тон Дадяна остался неизменным. — Одновременно со штурмом в центре, русские нанесут фланговый удар. Именно в степи они сконцентрировали свою кавалерию. Вместе с союзными им кочевниками это не менее сорока тысяч всадников.

Сорок тысяч. Мехмет почувствовал, как по спине пополз холодный пот. Да, без артиллерии там не разобраться, если только не встречным боем с непрогнозируемым итогом.

Рядом с Арташесом, словно отлитая из темной бронзы статуя, замер телохранитель, выступая вперед даже двух янычар. Он разительно отличался от своего утонченного хозяина: широкая кость, звериная грация в каждом скупом движении и тяжелый, немигающий взгляд хищника, готового в долю секунды перегрызть горло любому, кто сделает неверный жест.

Боец едва заметно, одними уголками губ, усмехнулся. Он прекрасно понимал турецкую речь. Он мог бы заговорить и сам, но густой славянский акцент всегда выдавал его с головой. Впрочем, здесь, в кипящем котле османской армии, где сражались тысячи перебежчиков и наемников славянских кровей, это уже никого не удивляло.

Откинув тяжелый полог шатра, Мехмет-паша шагнул наружу, под серое, затянутое густым пороховым дымом небо. Его штабной шатер, сиротливо жавшийся к земляному брустверу, был самым крошечным и убогим среди жилищ всех турецких военачальников.

Очередная волна горького осознания собственной чужеродности накрыла его с головой. Гениальный артиллерист, повелитель огня и металла, он был совершенно безоружен перед ядовитыми дворцовыми интригами. Вся его ярость уходила на войну, не оставляя сил бороться с разъедающим чувством, что для этих людей в шелках и бархате он всегда будет лишь полезным, но грязным лагерным инструментом.

Даже лошади в отряде армянского посланника дышали оскорбительным, кричащим превосходством. Это были отборные анатолийские жеребцы, чья мышиная и вороная шерсть лоснилась от сытости, а под кожей перекатывались тугие узлы мышц.

Расшитые золотой нитью чепраки, серебряная чеканка на оголовьях, звон дорогих удил — всё это физически резало глаз Мехмета. В его измученном бесконечной бойней сознании человек, сколотивший такое состояние на бухгалтерских книгах и долговых расписках, а не в пороховом дыму, априори не мог быть честным. Но здесь, на краю погибающего фронта, золото диктовало свои законы, отменяя армейскую субординацию.

Охрана полковника Дадяна подавляла волю. Полсотни элитных всадников замерли в седлах, словно отлитые из темной стали изваяния. Помимо длинных кавалерийских копий с гранеными наконечниками и изогнутых, хищных сабель, у каждого на луке седла покоилась пара тяжелых кремневых пистолетов.

Длинноствольные, с рукоятями черного дерева, они представляли собой непозволительную, немыслимую роскошь для истощенной, голодающей османской армии. По всем негласным правилам Империи, командующему калибра Мехмет-паши полагалась личная гвардия в две, а то и три сотни отборных клинков. Возвысься он в мирное время, в тиши дворцовых интриг, он бы нашел богатого покровителя, одел бы свою сотню в шелк и дамасскую сталь. Но война вышвырнула его наверх слишком быстро.

Всё, чем располагал сейчас гениальный артиллерист — десяток угрюмых, перепачканных сажей пушкарей, которых он сам наспех выдернул из расчетов. У них были обожженные пальцы, лица, посекшиеся от пороховых ожогов, и глухота от постоянных залпов.

Они умели насмерть драться в кровавой траншейной свалке, орудуя банниками как дубинами, но в седлах тряслись неуклюже, мешками оседая на спины реквизированных тягловых кляч. Рослые были, готовые умереть за своего пашу, но разве этого достаточно?

Разительный контраст заставлял Мехмета задыхаться от жгучего, кислого чувства собственной неполноценности. Его гордость кровоточила.

Когда эта сюрреалистичная кавалькада — блистательный, сверкающий металлом эскорт финансиста и мрачный, пропахший серой командующий со своей оборванной свитой — двинулась прочь от передовой, в штабе артиллерии повисла тяжелая, ядовитая тишина.

Она была страшнее грохота разрывов. Офицеры, чьи лица превратились в маски из грязи и чужой крови, провожали их остекленевшими, потрясенными взглядами. Сквозь рваную пелену удушливого дыма, сквозь летящие комья земли от русских ядер, это отбытие в сторону безлюдной степи выглядело слишком поспешным.

Слишком похожим на предательство казался скорый отъезд, да еще и в сопровождении не своих людей, а пришлых и богатых. Молодой офицер штаба, сжимая в руках окровавленный запал, смотрел вслед Мехмету широко распахнутыми глазами, в которых слепая вера в командира прямо сейчас разбивалась вдребезги.

В немом оцепенении штабных читалось одно леденящее душу слово: бегство. Крысы первыми бегут с тонущего корабля.

Арташес Дадян, поравнявшись с Мехметом, непринужденно покачивался в скрипящем кожей седле. Пока за их спинами разверзался ад, и небо окрашивалось в цвет свежей артериальной крови, молодой армянин плел невидимую, липкую паутину изысканных светских фраз.

Он оказался дьявольски проницательным психологом, каким и должен быть коммерциант. Мгновенно нащупал оголенный нерв этого угрюмого гения войны. Мехмет мог хладнокровно рассчитать рикошет ядра, мог направить огонь в самое сердце вражеского строя, не моргнув глазом под шквалом свинца. Но он был совершенно, трагически беззащитен перед словами.

Когда Дадян бархатным баритоном заговорил о султанских приемах, о тонкостях этикета, о будущих союзах великих домов, Мехмет растерялся, как ребенок. Он физически ненавидел себя за эту слабость, но продолжал слушать, убаюканный гипнотическим ритмом чужой, недосягаемой для него жизни. Арташес говорил мягко, и паша, сам того не осознавая, всё глубже увязал в этом трансе, все дальше уводя своего коня от погибающего центра, откуда уже доносились истошные крики резни.

А в это самое время, пока Мехмет растворялся в степном мареве, в бескрайнем чреве османского лагеря начала зарождаться паника. Лагерь представлял собой пульсирующий организм из тысяч изодранных шатров, зловонных костров, стонущих раненых и напуганных новобранцев. Страх здесь всегда висел в воздухе, смешиваясь с запахом конского навоза и немытых тел, но сейчас он обрел форму. Сначала это был тихий шепот, похожий на змеиное шипение в сухой траве.

— Мехмет-паша сбежал… Бросил артиллерию и ушел в степь. Говорят, московиты уже ждут его там с сундуками серебра, — бросил в толпу у водопоя неприметный человек с грязной повязкой на лице.

Таких оборванцев, не носивших ни волчьих хвостов, ни янычарских знаков отличия, в пестром, многонациональном османском войске были тысячи. Никто не спросил, из какого он алга.

— Русские прорвали первую линию! — тут же, словно по невидимому сигналу, подхватил другой голос из темноты у оружейных повозок. Голос надрывный, сорванный от отчаяния. — Они уже на валах второй линии! Режут наших, как овец! Вы слышите⁈ Вы слышите эту тишину⁈ Наши пушки молчат! А вот это? Это бьют русские батареи по нашему лагерю!

Упоминание замолчавших