Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.

Выжлец заулыбался.

– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!

– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?

Выжлец почесал в затылке.

– Но что ж Свина так рассердить могло?

– Полагаю, стук моего посоха.

– То есть он там и был? В спальне жены кальда Шёлка?

– И решил, что его одиночество вот-вот нарушат. Конечно, всё это только догадки, но – да, лично я полагаю, что произошло именно так.

– Теперь понятно, отчего тебе не захотелось посылать Орева на его поиски…

Собрав в горсть прутья и обломки коры, оставшиеся от запасённого ими хвороста, Выжлец отправил всё это в огонь.

– Непонятно другое: что Свину там делать-то?

– В пустой комнате безлюдного тёмного дома? На мой взгляд, делать ему там практически нечего, кроме того, чего хотелось мне самому – побыть в одиночестве, прислушаться к тишине, потрогать стены и подоконник, гадая, где там стояла кровать Гиацинт и прочая мебель…

– Но ведь Свин, надо думать, никогда прежде не был в наших краях. Кажется, сам он так и говорил. И ты, Бивень, тоже.

– Наверное, да.

Поднявшись, он отряхнул от пыли седалище и колени.

– Неплохо бы нам раздобыть ещё хвороста. Я, с твоего позволения, пойду поищу.

– Разговор этот продолжать не хочешь? – догадался Выжлец.

– Если угодно, можно выразиться и так. Видишь ли, ничего разумного я обо всём этом сказать больше не могу, а нести чушь не хотел бы, хотя частенько этим грешу. Хочешь, приведу пару примеров этакой чуши?

– Давай, – кивнул Выжлец, потянувшись за фонарем.

– Я слышал вовсе не Свина, а кого-то другого. Те комнаты принадлежали вовсе не Гиацинт, а кому-то ещё. Воспоминания Свина связаны не с нею, а с кем-то, занимавшим эти комнаты до неё.

– Ты сам хоть чему-то из этого веришь?

– Ни единому слову. Возможно, когда… если Свин к нам вернётся, я со всей деликатностью спрошу, что сказала ему Мукор и зачем он отправился в комнаты, где некогда жила Гиацинт. Возможно, спрошу, но, может, и нет. А тебе… запретить, разумеется, не могу, однако советую не расспрашивать его ни о чём. Пойдёшь со мною за хворостом?

– Ага.

Отворив дверцу фонаря, Выжлец припал на колено у костерка, чтоб запалить свечу.

– И фонарь захвачу с собой. Если за стену выберемся, наверняка найдём под деревьями сколько угодно засохших веток: ветер-то вон какой.

И вправду, к тому времени как оба, оставив позади отсветы пламени и пахучий дым горящего хвороста, миновали проём парадной двери виллы, некогда принадлежавшей Крови, ветер разгулялся вовсю. Под напором шквала, принёсшего с собой явный намёк на осень, фонарь в руке Выжлеца заплясал, закачался, словно пёрышко на шнурке.

Оглядевшись, Выжлец немедля направился к сгрудившимся в кучку осликам.

– Уведу-ка их в дом, под крышу: ещё минута-другая, и такой дождь хлынет!

Его спутник хотел было сказать: давай, дескать, веди, и заметить, что осликов, по всей вероятности, напугала приближающаяся гроза, но тут к нему на плечо грузно, с лёту, приземлился вернувшийся Орев.

– Человек… идти! Большой человек!

– Свин? Где он?

– Большой… большой! Остер-регись!

– Поверь, я буду осторожен, насколько сие возможно. Где же он?

– Нет… нет! – каркнул Орев, захлопав крыльями, чтоб удержать равновесие на ветру.

– Тебе со мной идти вовсе не обязательно, только объясни: где ты его видел?

– Позади! Птичка – показать!

Что было сил заработав крыльями, Орев спорхнул вниз и устремился вперёд, встречь ветру, на высоте хозяйских коленей. Тем временем Выжлец с осликами в поводу скрылся в глубине полуразрушенной виллы, и неяркий свет фонаря угас.

– Идти птичка! – крикнул Орев из темноты.

– Иду, иду!

– Шёлк… Хор-роший! Остер-регись!

На сей раз рёв ветра заглушил хриплое карканье почти целиком, а вытянутый вперёд посох не нащупывал ничего, пока вокруг идущего сквозь темноту не сомкнулась, обхватив туловище от плеч до бёдер, ладонь громадной, исполинской величины.

– Тебе нужен свет?

Смешавшийся с раскатами грома вдали, голос божка словно бы принадлежал надвигающейся грозе.

Человек, к которому обращался божок, лишь сдавленно охнул.

– Ради тебя, служитель божий, я сожгу хоть весь этот дом, только пожелай.

– Сожмёшь ладонь крепче, и мне конец, – просипел он, обнаружив, что не в силах собраться с мыслями, да и язык едва-едва слушается.

– Я не стану сжимать ладонь крепче. Не соизволишь ли ты, служитель божий, сесть на неё? Только не упади.

– Да, – выдохнул он. – Я… да.

Нечто, подпёршее ступни, подтолкнуло его кверху так, что он невольно, не в силах удержать ноги прямыми, согнул колени. Ухватившая его ладонь разжалась, скользнула вверх и исчезла. Ощупав жёсткую неровную поверхность, на которую был усажен, он обнаружил в полукубите слева и справа её края, а затем отыскал ощупью и исполинские (каждый толщиной в его голову) пальцы, согнутые за спиной.

– Орев? – прошептал он, хотя намеревался крикнуть во весь голос. Пришлось, набрав в грудь воздуха, попробовать снова. – Орев!

– Птичка… тут!

«Тут» явно находилось где-то в значительном отдалении.

– Орев, будь добр, вернись ко мне.

Казалось, очередной порыв буйного студёного ветра вот-вот сдует его с опасно, предательски покачивающегося сиденья.

– Бить птичка?

– Нет! – откашлявшись, отвечал он. – Ты же знаешь, я тебя не обижу!

– Человек… Большой. Бить птичка?

Во тьме снова зарокотал, загремел низкий бас:

– Если ты упадёшь…

Сверкнувшая у самого горизонта молния на долю секунды выхватила из темноты лицо, огромное, словно лицо Эхидны в Священном Окне многие годы тому назад, и крохотные глаза, и ноздри вроде пары звериных нор, и пещероподобное жерло рта.

– …Поймать тебя я не смогу.

– Будь добр…

Осёкшись, он перевёл дух. Одолеть ощущение, будто ветер сдувает, уносит прочь каждое его слово, оказалось непросто.

– Ты спрашивал, не нужен ли мне свет… так вот, у меня есть фонарь. Могу я зажечь его?

– Как пожелаешь, служитель божий.

Хриплый шёпот божка мог показаться грохотом лавины где-то в далёких горах.

Фонарь он, увидев, как Выжлец зажигает свой, сунул в карман, и теперь, возясь с фонарём и огненным поршнем, едва не обронил то и другое.

– Он очень мал, служитель божий.

На сей раз в ужасающем рокоте слышались едва уловимые нотки весёлого изумления.

– Ничего-ничего, я тоже, – охваченный нарастающим облегчением, ответил он.

Дрожащий фитиль свечи обдало фонтанчиком белых искр. Казалось, в его горстях вспыхнул целый рой падающих звёзд – звёзд,