Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

Беруп добрался до нас одновременно с Сейфер, вернувшейся со свечой. Позволь я, он наклонился бы над Джали, однако я, в надежде, что сей жест не допускает никаких возражений, отогнал его взмахом руки, и Беруп, громко сопя, рухнул в кресло. И лишь после этого, после того как Беруп сел, я понял, отчего Сейфер, столь долго державшая под надзором Джали, до сих пор не смогла распознать в ней ингуму: простыня укрывала лежащую почти до самого темени парика.

– Твар-рь… Хор-рошая? – осведомился Орев, стоило мне приподнять простыню.

Я, велев ему помолчать, вернул простыню на место и повернулся к Сейфер:

– Позволь узнать, зачем ты укрыла её с головой?

– Так безмолвна она есть, мессир. Так холодна. Будто мёртвая твоя бедная дочка есть. Видеть её такая я не хотеть.

– Не мёртвая она есть? – пропыхтел Беруп.

– Нет. Она в коме… в летаргическом сне, и я собираюсь её разбудить.

Не сомневаясь в своей способности достичь цели, я объявил об этом со всей возможной уверенностью. Что, если Джали, погребённую заживо в Гаоне, похоронят заживо снова, здесь, в Дорпе? Кто её тогда выручит?

– Мой дом призраки покидать быть, если она быть проснуться, мессир?

Ответив, что твёрдо в этом уверен, я велел обоим оставить нас. Сейфер вышла за дверь беспрекословно, Беруп – с неохотой, и… Что тут ещё рассказать?

Говоря откровенно, рассказывать больше не о чем.

С Джали я просидел до утра и всё это время, всю ночь, старательно вспоминал Зелёный. Развалины города, болота и джунгли, кольцом окружавшие деревню рисовые поля, заброшенная башня на уступе громадной скалы, ничейная посадочная шлюпка, в которой я принял смерть, всплывали из глубин памяти не один, не два раза – раз двадцать, если не тридцать, а я в меру сил исследовал каждый их уголок, каждый листик, каждую расщелину. Как-то двумя этажами ниже, где Беруп беседовал с Сейфер, попивая обожаемый в здешних краях белый бренди, на пол со звоном посыпались с полок тарелки, и Сейфер испуганно взвизгнула. Случилось это вскоре после полуночи, а я… меня судьба не удостоила даже столь невеликого оживления. Отворив ставни, я спустя полчаса запер их снова, так как за это время в комнате сделалось нестерпимо холодно. Передвинул с места на место свечу. Расшуровал угли, добавил в очаг дров. Сдвинув простыню, поцеловал Джали в щёку, сжал в ладонях её руку (со всей очевидностью, руку ингумы), извлечённую из-под простыней. Ладошка Джали оказалась просто-таки ледяной – холоднее, по-моему, не бывают даже руки покойниц. Со временем я отогрел её, однако Джали даже не шевельнулась.

Ещё я снова и снова молился, призывая на помощь Иносущего и всех прочих богов до единого, перечёл все молитвы по чёткам, вспомнил о десяти тысячах всевозможных вещей, от материнских ласк в ту пору, когда был мальчишкой, и вплоть до того, как выглядел, каким тоном разговаривал Свин, вернувшись к нам с Выжлецем, расположившимся у огня в селларии виллы Крови. Слушал Орева, разговаривал с ним, большей частью внушая: не болтай, дескать, не болтай, ни слова о том, чем мы заняты! Наконец, не в силах более выносить его трескотню, я снова отворил ставни и отправил его на поиски Малыша, о чём сейчас сожалею всем сердцем, так как он до сих пор не вернулся.

С рассветом за мною явился изрядно набравшийся Беруп, сообщивший, что моё отсутствие на месте, в его доме, становится слишком рискованным, а стало быть, нам пора… и вот я снова здесь, сижу под замком, так ничего и не добившись. Впрочем, что я ещё мог предпринять? Разве что, надрезав руку, смочить кровью губы Джали, так ведь не додумался вовремя!

* * *

Ну, вот и новости! Возможно, даже хорошие. Надеюсь, всё это к добру. С утра внизу вдруг началась ужасающе шумная свара. Припав ухом к замочной скважине, я вскоре узнал голос Стряпухи, а посему (благо догадаться, на кого та орёт, труда не составляло) забарабанил кулаком в дверь и как можно громче позвал к себе Вадсиг. Прибежала она, запыхавшись, раскрасневшись не хуже Анваген, и вдобавок с лиловым синяком на щеке.

– Мне нужно всего-навсего поговорить с тобой, – объяснил я. – Дадим Стряпухину нраву время остыть. Видишь ли, я рассудил, что тебя нужно выручать, в чём бы ты перед нею ни провинилась.

– Из дом я быть выйти, мессир. Её спросить – нет, – тоном особы, бросающей вызов военной мощи целых городов, сообщила Вадсиг. – «Всё утро», она говорить есть. Врать она есть. Не больше час, так есть, мессир. Даже меньше!

– Охотно верю.

– Платить мне она нет, мессир. Прислуга, как я, она есть!

– Очевидно, она привыкла помыкать тобой с тех пор, когда ты, Вадсиг, была младше. Дай ей понять, покажи и манерой держаться, и манерой речи, что взрослеешь. Растёшь.

Вадсиг энергично кивнула.

– Вся жизнь прислуга она есть. Я так не быть. Это она видеть есть. Наш собственный дом у нас быть. Дети у меня быть, а может, и прислуга, как она есть, быть!

– Целься выше, Вадсиг. Целься выше, в противном случае ничего не добьёшься.

– Спасибо тебе, мессир. Очень добр ты есть.

Оправив передник, Вадсиг повернулась к дверям.

– Твой сын в порядок есть, мессир. Рад – нет, но в порядок. Любить тебя есть он, передать так просить.

С этим она удалилась, а я сумел закрыть рот лишь после того, как с той стороны стих скрежет ключа в замке. Шкура? И Вадсиг? Сколь же богат чудесами круговорот, где нам посчастливилось жить!

Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.

Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться