Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

– Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.

– Кажется, понимаю, мессир рехтор.

– Третий выход: ты ничего не отвечать. Если так быть, я тебе друга назначить быть должен. Тогда твоя вина мы доказывать быть, а он мочь расспрашивать наши свидетели. С дети и те, кто не мочь говорить, так делаться есть.

– Выходит, тебе, мессир рехтор, придётся доказывать мою виновность? А я-то думал, ты станешь моим судьёй.

– Твой судья я есть. Если виновен ты быть, доказать это должен я. Что ты на обвинение отвечать быть?

Я вопросительно взглянул на Берупа, но тот поспешил отвести взгляд в сторону.

– До суда я не стану отвечать ничего, мессир рехтор.

– Ответ ты дать должен сейчас, чтоб мы к суд подготовиться смочь.

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Перепугался я к тому времени здорово, однако вспомнил, как страстно Шёлк в гостинице у озера Лимна желал публичного суда над собой, хотя прекрасно понимал, что по завершении суда неизбежно будет признан виновным и приговорён к смерти.

– Ты – мой обвинитель, мессир, – призвав на помощь всю имевшуюся храбрость, заговорил я. – Отведи меня к беспристрастному судье. С ним я поговорю охотно.

– Твой судья я есть! – выкрикнул он, забарабанив по столу тростью.

– Ты претендуешь на право обвинять меня согласно вашим законам, законам дорпским, о каковых мне ничего не известно. Я требую права на защиту согласно единственному известному мне закону – закону здравого смысла. Здравый смысл требует беспристрастного судьи, а также советов того, кто знаком с вашим сводом законов… – (Отчётливо помню, как у меня в этот миг перехватило горло). – Человека, дружески расположенного ко мне.

Какое-то время тишину, воцарившуюся в селларии, нарушало лишь шарканье легерманских сапог.

– Это есть всё, что ты быть сказать, мессир Бивень?

Я кивнул.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Напрягшись в ожидании удара сзади, я отрицательно покачал головой.

– Мессир Беруп!

– Да, мессир рехтор? – с лёгкой дрожью в голосе отозвался Беруп, шагнув вперёд.

– В твой дом мессир Бивень прожить как много день?

Ответил Беруп не сразу. За время паузы я заметил, как пальцы его самую чуточку сгибаются один за другим, словно он украдкой, не желая сего показывать, считает с их помощью минувшие дни.

– Восемь дней, судья Хамер, – ответил за него я.

– Меня звать «мессир рехтор» ты должен есть.

– Вовсе нет, Хамер.

– Ему ты заткнуть рот, – велел Хамер одному из легерманов, и тот, встав у меня за спиной, зажал мне рот ладонью.

– Шесть день, мессир рехтор, – подал голос Беруп.

– Не восемь, так есть?

Беруп неловко откашлялся.

– Только шесть я насчитать, мессир рехтор.

На сём нас прервали: в селларию втолкнули Шкуру, сопровождаемого Вадсиг и супружеской парой средних лет.

– Это мессир Шкура, так есть? – осведомился судья Хамер.

– Нет! – как можно громче ответил я, резко дёрнув ладонь легермана книзу.

– Что это ты говорить есть, мессир?

Легерман за спиной снова зажал мне рот, да ещё стиснул горло сгибом локтя, так что ответить я не сумел.

– Мессир, твоё имя нам нужно есть, – объяснил Хамер Шкуре.

– Копытом меня зовут, – буркнул Шкура.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир. Ты отвечать снова.

– Да, мессир рехтор.

Хамер со вздохом поднял взгляд к потолку, вне всяких сомнений, моля бессмертных богов о милосердии, как и я сам.

– Этот суд своё имя ты должен назвать. Как оно есть?

– Шкура оно есть, мессир рехтор, – заговорил человек средних лет, вошедший в селларию следом за Шкурой. – В мой дом на постой он определён быть. Если забирать…

– Его спрашивать я есть, мессир! – оборвал его Хамер.

– Копытом меня зовут, – повторил Шкура.

– Шкура звать нет?

Тут Шкура украдкой покосился на меня, но судья Хамер этого, кажется, не заметил.

– Нет, – подтвердил Шкура.

– Шкура всегда мы звать его быть, мессир рехтор! – на довольно визгливой ноте вмешалась в разговор женщина средних лет.

– Молчать ты быть, Версрегаль! – прикрикнул на неё муж.

– В твой дом он заключён есть, мессир Стрик?

– Я-то – да, а вот брат мой – нет, – уточнил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

Шкура кивнул, и один из штурмовиков, шагнув к нему сзади, отвесил ему затрещину.

– С судья Хамер вслух говорить ты должен есть, – шёпотом подсказал Стрик.

И тут вперёд с гневным огнём в глазах выступила Вадсиг.

– Не знать он есть! Преступление делать он нет! За что его бить? Где справедливость есть?

И так далее и тому подобное… одним словом, наговорила она столько, что на бумаге не изложить, если б я даже запомнил всё слово в слово.

Опомнившись и выяснив, что она – всего лишь прислуга в хозяйстве Анваген, Хамер велел заткнуть ей рот кляпом и привязать её к креслу.

– Мессир Шкура. Сей мессир Бивень ты есть сын?

– Да не Шкурой меня зовут, – поправил его Шкура, – а Копытом. А Шкура – мой брат. Мы с ним близнецы и, бывает, местами меняемся. Маленькими постоянно так делали, чтоб отца одурачить. Он нас одного от другого отличить не мог.

– Мессир…

– Копыто. Мы со Шкурой похожи, как две капли воды.

– Мессир Бивень три сын и дочка иметь есть, – вставила Анваген.

Хамер суровым взглядом из-под бровей велел ей умолкнуть.

– Услышал я, что брат тут, в беду попал, – продолжал Шкура, – и пришёл поглядеть, не смогу ли ему чем помочь. И местами с ним поменялся. Сейчас он небось далеко уже, домой возвращается.

Велев штурмовику отпустить меня, Хамер спросил, доводится ли Шкура мне сыном, и я ответил: да, дескать, так и есть.

– Три ты иметь есть, мессир? Говорить так эта женщина быть.

Я кивнул, и, сбитый с ног, упал на колени.

– Три сын ты иметь есть?

Должно быть, я снова кивнул. (О Зелёном непременно напишу, но в другой раз.) Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на полу возле стола Хамера, а Хамер допрашивает Азейина.

– С мессир Бивень ты, когда в снега застрять, толковать много быть. Про сыновья-близнецы он говорить?

– Точно так, мессир рехтор! – подтвердил Азейин, вытянувшись во фрунт.

– Больше, чем «точно так», я спрашивать есть.

Азейин сглотнул – совсем негромко, однако в селларии царила мёртвая тишина, а я лежал так близко, что всё слышал.

– Про своя семья он часто говорить со мной быть, мессир рехтор. Про сыновья, которые близнецы есть, про жена,