Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

Из прохода на нас смотрела Нюша. Она стояла неподвижно, уши у неё были развёрнуты вперёд, и по ушам было видно, что она все слышала.

— Следующий! — позвала Люба из холла.

Денисов не двинулся с места.

— Вчера у неё были планы, — сказал он. — Её не было. И был зов.

Глава 15

— Нет, — твёрдо сказал я.

Денисов открыл рот.

— Кирилл, нет.

— Вы даже не посмотрели, что я свёл, — сказал он.

— И не посмотрю.

Он стоял передо мной с картой в руках и не уходил, по лицу было видно, что он готовился к этому разговору всю ночь и получил не тот ответ, под который готовился.

— Даты у тебя, скорее всего, сходятся, — сказал я. — Я их не оспариваю. Разбирать не буду.

— Почему? — спросил он.

— Потому что Смолина к зову не причастна и никого она нам не сдаёт, — сказал я.

— Это не аргумент.

Это действительно был не аргумент. Я и не собирался спорить с человеком, который так подготовился, что принёс мне таблицу.

— Хорошо, — согласился я. — Тогда так. Твои ночи сходятся, это совпадение. Совпадений в трёх случаях из трёх не бывает только в книжках.

— Как раз в книжках бывает, — сказал он.

Из смотровой выглянула Люба, увидела нас и убрала голову обратно. Приём при этом никуда не делся. У меня на столе лежала карта кошки с хроническим циститом, у него в первой сидела семья с хомяком и с вопросом, почему хомяк спит днём. На стойке ждали ещё двое.

— Она сегодня на разбор не придёт, — сказал Денисов. — Вот увидите. У неё выходной, она вечером будет занята, и объяснять она ничего не станет.

— Придёт, — сказал я.

— Вы ей напомните? — спросил он.

— Я ей даже звонить не буду.

Он помолчал. Потом сказал то, ради чего, судя по всему, и затевал весь разговор:

— Её надо проверить. Куда она ездит после работы, с кем встречается. Это несложно.

Я посмотрел на него.

Он держал карту двумя руками, ровно перед собой, и смотрел мне в переносицу. Ему тридцать пять лет, он лечит лучше, чем половина госпитальных, он за три недели не ошибся в бумагах ни разу. И в пятницу он спросил у неё, какие у неё вечером планы, и получил взгляд, после которого нормальный человек второй раз не спрашивает.

Ревность собирает такие таблицы за одну ночь.

Вслух я этого не сказал.

— Смолиной я верю, — сказал я.

— Вот увидим, — сказал он.

— Вот и увидим. Карту дай.

Он отдал карту. Я расписался, вернул, и мы разошлись по смотровым. Из прохода на нас смотрела Нюша. Она проводила взглядом сначала его, следом меня, уши у неё стояли торчком до самой двери.

До конца приёма про Смолину мы больше ничего не сказали. Вечером перевернули табличку на двери, и клиника стала другим помещением.

Звуки меняются. Слышно холодильник в процедурной и капающий кран в лаборатории, которого днём никто не слышит.

Петрович пришел из лаборатории, вытирая руки ветошью, и сел так, чтобы видеть холл и коридор. Саня с Ксюшей пришли выспавшиеся, розовые и шумные, на стойке у них стояли две чашки, к чашкам они принесли печенье. Денисов занял стул у окна и на дверь принципиально не смотрел.

Феликс сидел на антресоли. Паскаль устроился на шкафу над стойкой, оттуда ему видно всех. Нюша заняла свой стул. Пуховик лёг на плед у входа.

Смолиной не было. Стул рядом с Ксюшей был пустой.

— Кворум есть? — осведомился Феликс с антресоли.

— Есть, — сказал я.

— Уточняю, — сказал Феликс. — Совет при кворуме считается состоявшимся. При отсутствии кворума мероприятие именуется беседой.

— Феликс, — сказал я.

— Заношу: совет.

Люба поставила перед собой журнал, открыла его на чистой странице и посмотрела на меня поверх очков.

— Михаил Алексеич, а шо за совет-то?

— Сейчас объясню.

— Та вы объясняйте, я ж не тороплюсь. Я просто сижу тут двенадцатый час и до сих пор не знаю, ради чего.

Я достал телефон и набрал Смолину. Гудки шли долго. Я дал им дойти до конца, отбил, набрал ещё раз, и на втором заходе телефон сказал мне то же самое.

Денисов повернул голову. Он ничего не произнёс, но лицо у него сделалось спокойное, и это спокойствие было хуже любых слов.

— Я же говорил, — сказал он.

— Начинаем без неё, — сказал я.

— Без кого без неё? — не поняла Люба.

— Без Екатерины Андреевны.

— Так, а шо мы начинаем?

Саня рядом с ней хрустнул печеньем и сделал вид, что его тут нет.

— Любовь Степановна, — сказал я. — Пять минут потерпите.

— Ото я и терплю.

Я оглядел их.

Шесть человек в холле собственной клиники поздним вечером, в воскресенье, никому за это не платят. Саня с Ксюшей приехали в выходной, Петрович пришел из лаборатории, где он сидел с утра, Люба двенадцатый час на стойке.

Я встал и пошёл по коридору в конец, к кладовке. За спиной стало очень тихо. Я знал, что они сейчас сидят и смотрят мне вслед.

Пуховик поднял голову и проводил меня взглядом. Дверь кладовки, полка с хлоркой, короб, фальшстена. Я взялся за край и потянул на себя.

Вэллор вышел, это он решил сам, обычно я захожу внутрь и разговариваю с ним там.

Он прошёл кладовку, вышел в коридор и неторопливо пошёл к холлу, держа крылья сложенными вдоль спины. Чешуя со сна была тусклая, серо-зелёная, с прожилками. Когти постукивали по плитке. В дверях холла он остановился, потому что дальше начинались люди.

Крылья он держал сложенными вдоль спины, по сгибу было видно, насколько они прибавили, кожа на перепонке больше не просвечивала на свет. Шея вытянулась. Голова стала тяжелее и держалась ниже, чем месяц назад.

За месяц он вырос на треть. На прошлой неделе Смолина говорила мне это цифрами, с линейкой в руках, эти цифры я записал, но толком не понял. Сейчас он стоял в дверном проёме, в нём было с большую собаку, из тех, которых заводят во дворе, а не в квартире, голова у него держалась выше моего колена.

Люба медленно поднялась.

— Ой, — сказала она.

— Любовь Степановна.

— Ой, мамочки.

Она взялась двумя руками за край стойки, и стойка осталась между ней и коридором, и вот с этой позиции она дракона и рассматривала.

— Я ж знала, — сказала Люба. — Я ж знала, шо вы там кого-то держите. У меня ж корм списывается, а под кого списывается, я не вижу. Я думала,