Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

— Вечером так вечером. Я буду не один.

Глава 16

— Ты кого-то из знакомых хочешь привести в клинику? — удивился я — Зачем?

— Одного знакомого сверчка, — в голосе Горая мелькнула улыбка.

— Хорошо, если так, — от него что угодно можно было ожидать.

Он хмыкнул и отключился. Я записал в журнал время звонка, посмотрел на эту строчку и вычеркнул. Время в журнале дежурства проставляется для происшествий, а приезд Горая происшествием считать рано.

Ночь прошла пустая.

Ночное дежурство в клинике устроено просто: девяносто процентов времени не происходит ничего, и это ничего надо чем-то занять, иначе к четырём часам человек начинает слышать то, чего нет. Я заполнил три карты за вторник, свёл расход по препаратам за неделю и переписал в отдельный лист всё, что нужно показать в четверг, по порядку помещений.

Раз в час я обходил здание по одному и тому же кругу: холл, коридор, процедурная, стационар, изолятор, лаборатория, обратно. Шесть минут неспешным шагом, и за ночь такой круг делается семь раз, и к седьмому ты уже знаешь, где скрипит плитка.

В стационаре ласка спала на боку, свернувшись вокруг лампы на безопасном расстоянии. В изоляторе Мшистый лежал у самой двери и открывал глаза на каждый мой шаг, но не поднимался. Дверь в конце коридора стояла закрытая, и за ней было тихо: я постоял, положив ладонь на короб, и услышал ровное, глубокое, с длинными паузами. Дракон спал.

Нюша не спала. Она стояла в проходе, там же, где стоит днём, и на мой вопрос ответила, что роль ночью не снимается.

— Слушай, обычная свинка ночью вообще-то спит, — заметил я.

— Обычная свинка спит там, где её положили. А меня никто не клал.

— Так положить тебя?

— Не надо. Я теперь стою принципиально.

Пуховик ушёл спать в процедурную, где теплее всего. Феликс остался на антресоли и за ночь не сомкнул глаз, насколько я мог судить снизу: каждый раз, когда я проходил через холл, голова его поворачивалась вслед. Ближе к середине ночи я сел за стойку Любы.

Стойка у неё устроена так, что за ней хочется работать. Слева стакан с ручками, все пишут.

Справа стопка бланков, под ней два карандаша. Журнал переписан начисто, и на новой странице почерк не изменился, хотя между ней и первой у Любы был целый день и одна проверка нервов. Под стеклом лежит расписание смен и телефон Макарыча.

В её кресле я сидел и думал про четверг, без слов, одними пунктами.

Жалоба Пахомова, поданная через юриста. Требование с нотариальной доверенностью.

Две фотографии, где бык четвёртого уровня стоит в холле под лицензией до второго. Внеплановая выездная, подписанная Комаровой лично во вторник, за день до жалобы. Всё это ложится в папку и работает вместе, и ни один из моих ходов эту папку не разбирает. И где-то поверх всего этого сидит Гольдман, который сказал слово «шоу» и попросил ничего не планировать на следующие выходные. Отдельной строкой шёл Сенклер.

Про него я думал дольше, чем собирался. В прошлой жизни я держал в голове по девять таких линий одновременно и ни одна не мешала другой, потому что все они шли внутри одной организации, по её правилам и с её ресурсом за спиной.

Здесь у меня клиника на окраине, шесть человек в штате и чек в кармане пиджака. Человек, которому я должен миллион, пожал мне руку при четырёх сотнях свидетелей и сказал, что следит за моими успехами. В прошлой жизни я бы уже понял, что это значит. В этой я понимал только, что мне это ещё объяснят, и объяснят в доме Гольдмана, у которого на этот вечер свой сценарий.

Под утро в окно стало видно двор. Ничего не погасло, никто не постучал, ни один зверь не подошёл к двери. Я дописал журнал одной строкой: происшествий нет. Феликс на антресоли потребовал занести, что старшим по холлу был он, и я занёс.

Смолина пришла первой и сразу увидела кружку с нетронутым чаем.

— Домой, — сказала она.

— И вам доброе утро, Екатерина Андреевна.

— Домой, Михаил Алексеевич. Правило не для красоты писали, и писали его, между прочим, вы.

— Да еду я, еду. Сдам смену и поеду.

— Сдавайте быстрее, я уже переоделась.

Я уехал и проспал до обеда, чего со мной не случалось с весны, а вернулся к тому часу, когда очередь в холле уже рассосалась. У Мшистого кончился карантин.

Я зашёл в изолятор один. Зверь встретил меня у двери, поднялся сам, без приглашения, и ткнулся мордой в ногу.

За две недели шерсть на нём отросла так, что тот участок стрижки, который мы делали при поступлении, сравнялся с остальными. Миска была вылизана до блеска. При мне он поел, не оглядываясь и не уходя в угол, и после двух недель в четырёх стенах это лучший признак.

Я осмотрел его в последний раз: зубы, дёсны, уши, живот, кожа под шерстью на месте старых расчёсов.

Две недели назад этот зверь лежал на боку и не поднимал головы, а хозяин его в это время писал на нас жалобу. Теперь он стоял передо мной, упираясь лапами в пол, и ждал, когда я закончу, чтобы снова ткнуться мордой в ногу.

Я записал в карту и вышел в холл.

Звонить владельцу самому — работа не главного врача, этим занимается стойка. Но Пахомов написал на нас жалобу, и разговор с ним должен был услышать кто-то ещё, кроме меня.

— Любовь Степановна, найдите мне номер Пахомова.

— Ото, — сказала Люба и полезла в базу. — Сейчас найдём вашего красавца.

Денисов оторвался от бумаг и посмотрел на меня.

— Сами будете звонить?

— Сам буду. И при вас обоих, чтобы потом не пересказывать.

Я включил громкую связь и положил телефон на стойку. Гудки шли долго. Трубку сняли на седьмом.

— Ну, — сказал голос.

Голос был тягучий, с тем особым удовольствием, с каким человек растягивает слова, когда ему некуда спешить и когда он с утра уже принял.

— Пахомов Сергей Витальевич? Это ветеринарная клиника, Покровский Михаил Алексеевич. По вашему зверю.

— А-а-а. До-о-октор.

Он произнёс это так, что слово «доктор» стало ругательством.

— Карантин окончен, — сказал я. — Мшистый здоров, ест, вес набрал. Можете забирать. Сегодня, если удобно.

— Мне неудобно.

— Хорошо. Скажите, когда удобно, подстроимся.

В трубке помолчали. Потом Пахомов засмеялся, коротко и без веселья.

— Завтра, — сказал он. — Завтра заберу. Вместе с проверкой.

Люба за стойкой перестала печатать.

— Ты понял, доктор?