Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

оборудования нет, денег нет, тренеров нет. Настроя тоже. Я пришёл туда по воле Вэллора. Остался наставником, потому что кроме меня там было некому. Был один, кончено, но тренером его было трудно назвать…

— А команда откуда?

— Трое уже были, но одного пришлось вежливо попросить уйти. Потом двоих пришлось искать.

Он сказал это спокойно, без всякого нажима.

— У каждого ворох проблем и заморочек. Я их учил заново слышать своих зверей. Слышать, а командовать они и до меня умели. Потом работать в связке. Хотя, у одной даже были задатки Сопряжения.

— И что вышло?

— И мы взяли «Бетонку».

— Это что за зверь такой?

— Квалификационный турнир. — Артур усмехнулся. — Три дня в бетонном ангаре. Центрифуга, эстафеты, финальные бои. Нас пытались слить дважды: сперва Синдикаты, следом наёмники с химическими мутантами и разогнанными Ядрами.

— Все живы?

— Все до одного. Разнесли фаворитов в финале и вышли в Бронзовую лигу. Кстати, тот, кого я выгнал был против нас в финале. Каменный панголин. Перекачали его до предела. Даже «Крушитель» против нас использовали — Он повёл плечом. — Только расслабляться некогда. Бронза — это другой уровень, там уже люди с деньгами.

Рассказывал он это ровно, без пауз на эффект, с той будничностью, с какой человек перечисляет сделанную работу. Ни разу не сказал «я вытащил» или «я решил». Всё время «мы» и «ребята».

Я слушал и понимал одну вещь. Он стал тем, кем был. В той жизни его знал каждый, кто хоть раз включал трансляцию турнира, и он пришёл к этому в тридцать с чем-то, довольно быстро, если сравнивать с другими. В этой ему двадцать один, и он прошёл в официальную лигу ещё быстрее, потому что второй раз идти по своей же дороге всегда быстрее.

— А ты-то как? — спросил Артур.

— Да у меня почти клиника, куда я денусь. Новое крыло сдали, свою лабораторию поставили. Эфирограф теперь свой.

— Серьёзно свой? Смотрю ты тоже весь свой опыт по полной используешь, — усмехнулся Горай.

— Серьёзно.

Дальше я рассказал ему вкратце всё остальное, потому что рассказывать Артуру можно.

Про бумаги: подались на статус клиники, из пет-пункта в полноценную, документы отправили в августе и висят где-то между двумя кабинетами надзора. Про новое крыло и во сколько оно обошлось. Про зов зверей Про то, что у троих зверей в памяти одно и то же пустое место, а эпицентр уходов, если верить линиям на карте, стоит в моей клинике. Про Комарову, жалобу Пахомова и про то, что в четверг оба приедут разом.

Артур слушал не перебивая и на середине селна край стойки:

— Помощь нужна?

— С проверкой есть кому помочь. А вот с зовом я бы взял любую.

Про Сенклера я не сказал ни слова. Не потому, что не доверял: Артур единственный человек в этом городе, кому я мог бы рассказать всё целиком, и он бы понял с полуслова. Просто миллион — это моё, и разгребать его я буду сам.

— Ты говорил, что не один приедешь, — напомнил я. Он мне когда-то рассказывал по телефону о своих новых питомцах, но я уже даже не припомню кто там был. Всё эта суета, будь она неладна.

— Ага. Сейчас познакомлю, — с энтузиазмом сказал Артур.

Из-за его ног выкатился комок.

Бело-рыжий, взъерошенный, размером с ботинок джек-рассел-терьер. Аномальная порода, считающаяся одной из самых сложных к приручению

За полторы секунды он обнюхал плинтус, ножку стойки, ботинок Сани и Ксюшину сумку. Потом встал на задние лапы перед стулом Нюши и уставился на свинью снизу вверх, виляя хвостом с такой частотой, что хвост перестал быть виден.

— Живчик, — сказал Артур. — Сидеть.

Живчик сел. На полсекунды. Дальше он чихнул на Пуховика, который приоткрыл один глаз и закрыл обратно, попробовал взять шкаф с Паскалем, не взял, попробовал ещё раз с разбега, съехал по дверце и убежал обнюхивать коридор.

— Вихревой джек-рассел, — объяснил Артур. — Третьего уровня.

— Да ладно, у этого? — не поверил Саня.

— У этого, у этого. Ты бы его месяц назад видел, у него каналы были порваны в трёх местах. Соседи постарались, живодёры.

Радужку я успел разглядеть, когда щенок пробегал мимо: по серому фону расходились серо-голубые лучики, тонкие и ровные, от зрачка к краю. Видовой признак, и подделать его нельзя. Шёрстка у него при каждом резком движении отсвечивала, будто её присыпали инеем. Я видел такое второй раз в жизни, и первый раз был в той жизни, на арене, с расстояния в пятьдесят метров.

— А документы у него есть какие-нибудь? — спросила Ксюша.

— Вот за этим я, собственно, и приехал. Только подожди, я сначала второго покажу.

На плече у Артура шевельнулся воротник.

— Можно, — разрешил он.

С воротника куртки на стойку сошёл сверчок.

Крупный, ярко-зелёный, размером с указательный палец, с длинными антеннами и с хитином, отполированным до блеска.

Хитин на спинке был темнее и лежал пластинами внахлёст, и в этом действительно читалось что-то парадное, вроде мундира. Он прошёл по стойке до середины, развернулся к нам передом и поклонился, отставив переднюю лапку.

— Барон Сверчанский, честь имею! — произнёс он.

Дикция у него была дикторская. Каждая согласная на месте, каждое окончание проговорено, и поверх всего этого лежал старомодный акцент, какого я не слышал ни от кого в этом городе. В холле стало тихо.

— А прибыл я сюда, сударь, маневром весьма прозаичным, — продолжил сверчок. — Окопался в одном из редутов. И прибыл в вашу келью незаметно от паскудников вражеских, что хотят мою бренную тушку пустить под нож.

— Он говорит, — сказала Любовь Степановна.

— Так точно, мадам! Говорю, и весьма красноречиво-с! — барон гордо выпятил грудь и лихо подкрутил ус. — Я вам не какая-нибудь нестроевая тля или запечный свистун! Перед вами потомственный аристократ и офицер элитной кавалерии!

Любовь Степановна перекрестилась.

— Матерь божья. Таких иродов у нас ещё не было.

— Иродов? — Сверчанский развернулся к ней всем корпусом. — В моём роду, ёшкин клещ, благородный хитин и изящная словесность передаются по наследству! Я дворянин в седьмом колене и переводчик-с. Дипломат тонкого свойства. Служу гласом для тех зверей и варваров, что не обучены нормальной речи.

— Кто б говорил, — заметил Паскаль со шкафа.

— Вот! — обрадовался сверчок. — Вот именно про таких я и говорю! В нём говорит зависть к моей исключительной персоне.

Нюша на стуле сидела, вытянув шею, и смотрела на стойку не мигая. Паскаль на шкафу перетёк ближе к краю. Феликс спустился с антресоли, потеснив хамелеона, и уставился туда же.

И вот тут комендант сделал то, чего не сделал никто из людей