Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

— Так это за греленей, что ли? — до меня дошло. — Сработало, значит.

— Сядь ровно и ешь, — Олеся положила мне три штуки и залила их сметаной. — Сработало. Ты даже не представляешь как.

Первый голубец я съел молча, потому что разговаривать над такой едой глупо. Фарш с рисом держал форму, подлива получилась кисловатая, с той долей томата, при которой её хочется собрать хлебом.

— Ну рассказывай, не томи, — попросил я, подбирая подливу коркой. — Только по порядку, с утра. Мне же интересно, кто клюнул первый.

Олеся села напротив, подвинула к себе тарелку и начала есть с краю, пробуя собственную работу.

— В девять пришёл дед из дома напротив, — сказала она. — Он у нас каждое утро берёт один эспрессо, быстро выпивает у стойки и уходит, я по нему часы сверяю. Сегодня взял свой эспрессо, пошёл к двери и встал. Плюшка лежала под батареей, как вчера легла, так и лежала. Он постоял над ней, спросил у меня, кусается ли оно, и сел за ближний столик.

— И просидел до обеда, — договорил я за неё.

— Час сорок, — поправила она, подняв вилку. — Плюшка вылезла к нему сама и легла на ботинок. Он так с ней на ботинке и сидел, боялся убрать ногу. Марина ему отнесла второй кофе за счёт заведения, он даже не заметил. А когда уходил, сказал мне, что у него жена третий месяц в больнице и что он за всё это время первый раз никуда не торопился.

— Это он не от кофе сидел, — сказал я и взял второй голубец. — Грелень гудит низко, на самой границе слуха. Ухом этого почти не слышно, зато слышно мышцами, человек рядом с ним перестаёт держать плечи у ушей. Сам не замечает. У деда твоего они, надо думать, три месяца там и простояли, вот его и отпустило. А Плюшка молодец. Полный зал народу, и она выбрала единственный ботинок, где было хуже всех. Я бы её в диагносты взял, на полставки.

— Миш, ты лекцию читаешь, — сказала Олеся. — С голубцом на вилке.

Голубец на вилке действительно остывал. Я откусил половину, чтобы не пропадал, но лекцию не прервал.

— Читаю. Ты слушай, это полезно, будешь гостям объяснять, — я прожевал. — А Рогалик что, так весь день на подоконнике и пролежал? Он же ленивый, его с солнца краном не снимешь.

— Рогалик вообще отличился, — Олеся усмехнулась. — После обеда у окна села девчонка с ноутбуком. Заказала чизкейк, открыла телефон и минут через пять начала реветь. Тихо так, в ладонь, чтобы зал не видел. Я поняла из разговора, что её сократили. Рогалик лежал на подоконнике, на солнце, и с утра ни разу с него не сошёл, тут ты прав. А тут встал, прошёл по подоконнику, слез на соседний с ней стул и загудел.

— И она его, конечно, согнала, потому что чизкейк, — предположил я.

— Куда там. Положила телефон. Посмотрела на него. Минут десять просто гладила, — Олеся отломила хлеба. — Потом вытерла лицо, заказала второй чизкейк и стала писать резюме. Прямо у нас, я видела экран, когда чашку забирала. Уходила уже нормальная, с прямой спиной.

Резюме, написанное под гудение греленя, я бы на месте кадровика брал не глядя.

— Погоди, а Марина-то что? — спросил я. — Она же стояла у стены со скрещёнными руками, и по лицу было видно, что она уже считает убытки.

— Марина к вечеру дважды пересчитала кассу, потому что с первого раза не поверила. Потом подошла ко мне и спросила, почём у тебя третий.

— Третьего у меня нет, — возмутился я. — Что значит почём? Это живые звери, Олесь. Скажи ей, пусть для начала этих двух прокормит.

— Я ей так и сказала.

— Правильно сказала, — я потянулся за хлебом. — Грелени на складе не лежат.

Она засмеялась, я вместе с ней. На плите оставалось ещё штук десять голубцов, за окном шёл дождь, вечер выдался редкий, от меня никто ничего не хотел. На третьем голубце я положил вилку.

Думал я при этом про холодильник в процедурной. Ксюша перебрала его во вторник до последней упаковки, а Саня трижды переклеил этикетки. Порядок мы навели образцовый. Только Комарова завтра поедет к нам с готовой папкой, и наша чистота ей ничем не мешала.

— Ты остановился на третьем, — заметила Олеся.

— Да вкусно, вкусно, голубцы тут ни при чём, — я отодвинул вилку. — Комарова завтра. Я весь вечер про неё не думал, у нас там Артур приезжал со сверчком, потом расскажу, не до неё было. А сейчас сел, наелся, и она тут как тут.

— Я помню. Ты к ней неделю готовишься.

— Готовлюсь, — проворчал я. — Я готовил журналы, хранение и сроки, — сказал я. — А она везёт жалобу, требование, две фотографии, журналы для этого ей открывать необязательно. Карантин у Мшистого сегодня кончился. Я позвонил Пахомову, предложил забрать зверя хоть сейчас. Он был пьяный и довольный, и сказал, что заберёт завтра, вместе с проверкой. Приедет скандалить при ней, чтобы это легло в акт.

— А Гольдман? — спросила Олеся.

— Гольдман сказал слово шоу, — я потёр переносицу. — Больше у меня против её папки ничего нет. Одно слово, и с тех пор он ни разу не позвонил.

Олеся отодвинула тарелку и посмотрела на меня.

— Ты мне сам рассказывал, что он про четверг переспросил, — сказала она. — И велел не брать выходной.

— Велел, велел. Только выходной я бы и так не взял, у меня проверка, какой выходной, — я махнул рукой. — А что он под этим шоу понимает, он не сказал, и я, дурак, не спросил. Сидел и кивал. Может, он оркестр пришлёт. Может, сам приедет, на быке.

— Значит, запомнил, — она встала и пошла к плите. — Миш, он четыре года ходил за своим первым местом и ни разу не бросил. Про четверг он тоже не забудет. Всё будет хорошо.

— Олесь, всё будет хорошо в акт не подошьёшь, — возразил я. — Мне бы бумагу. Хоть одну, с подписью повыше её.

— Бумаги у меня нет, — Олеся положила мне четвёртый. — Доедай.

* * *

Смолина вернулась в клинику в двадцать один пятьдесят, комендант отметил это время в протоколе, который вёл в голове с заступления на пост.

Уходила она со всеми, в куртке и с сумкой, а вернулась с магазинным пакетом. Дверь заперла на оба замка и подёргала ручку. Погасила верхний свет в холле, оставив лампу над стойкой. Феликс проследил за каждым действием и замечаний не нашёл.

— Екатерина Андреевна, — сказал