Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

— Я ходила в магазин, комендант, — Смолина поставила пакет на стойку. — Ночь длинная, а к чаю в ординаторской одни сушки.

Из пакета она достала коробку фиников и кулёк грецких орехов. Феликс наклонил голову набок. Личный состав носил к чаю пряники, а Любовь Степановна время от времени приносила из дома выпечку, после которой Шестаков полчаса не мог работать. Финики в расположении появились впервые.

— Это десерт? — уточнил он.

— Полезный десерт, — сказала Смолина. — Сахар тот же, зато с клетчаткой. Тебе орех расколоть?

— Гарнизон состоит на вегетарианском довольствии, — ответил Феликс. — Но жест отмечаю.

Она кивнула и ушла ставить чайник. Вернувшись с кружкой, села за стойку и раскрыла журнал дежурств. Комендант бесшумно слетел на спинку стула напротив, Смолина подняла голову уже на скрип.

— Докладывай, — сказала она.

— Замки проверены трижды, — начал Феликс. — Шкаф с препаратами заперт, ключ на штатном месте. Стационар спокоен. Свинья спит в проходе, хамелеон на шкафу, барс на пледе у входа. Мшистый в изоляторе поел и лёг. Смоляная ласка в боксе, состояние без ухудшений. Объект за стеной в конце коридора ведёт себя тихо.

— Хорошо. Что думаешь про завтра?

Вопрос был задан всерьёз, Феликс оценил это отдельно. Мнением коменданта о завтрашнем дне за весь вечер никто не поинтересовался.

— Завтра на объект прибывает представитель надзорной бюрократии, — сказал он. — Бюрократию я презираю как класс. Однако бумаги у нас в порядке, я лично наблюдал, как их приводили в порядок. Моя задача на время проверки мне ясна. Я убываю в укрытие и храню молчание, какого бы труда оно мне ни стоило.

— Труда будет стоить, — согласилась Смолина.

— Будет, — признал Феликс. — Весь её прошлый визит я молчал, далось мне это тяжело.

Она улыбнулась краем рта, разломила финик и вынула косточку. Они поговорили ещё. Смолина спросила, зачем коменданту протокол, если его никто не читает. Феликс объяснил, что протокол ведётся для истории, а история читает всё. Разговор вышел приятный. С Екатериной Андреевной было хорошо разговаривать, потому что она слушала до конца фразы и не перебивала на слове «пролетариат».

В начале первого она сделала обход и записала его в журнал. Комендант вернулся на антресоль.

Без двадцати час Смолина встала из-за стойки и подошла к шкафу с картами. Карты были её рабочим инструментом, первое время Феликс смотрел на это спокойно. Она вытянула из нижнего ряда папку, где стояли карантинные, раскрыла её на стойке. Комендант видел корешок с зелёной наклейкой. Зелёным Любовь Степановна метила одну карту во всём шкафу, карту Мшистого, из-за которого завтра приезжала комиссия.

Смолина нашла нужный лист и разгладила его ладонью. Это был акт осмотра при поступлении, двойной, с печатью и схемой зверя, на которой главврач сам обвёл шею красной ручкой. Феликс помнил этот лист. Под сострижённым мхом у Мшистого нашли старый рубец от тугого фиксатора, и главврач приказал держать находку в тайне от владельца.

Она достала телефон, навела его на акт и сфотографировала. Перевернула лист и сняла оборот. Проверила оба снимка на экране, увеличив пальцами. Телефон убрала в карман халата, папку вернула в шкаф, точно на прежнее место.

Перья у коменданта на загривке встали дыбом.

Снимать документы в расположении запрещалось, главврач на прошлой неделе лично сказал это человеку в костюме. Екатерина Андреевна была старшим врачом и имела законный доступ к картам. Только доступ к бумаге и съёмка секретной бумаги на личный телефон в ночь перед комиссией проходили у Феликса по разным графам.

Клюв он открыл и тут же закрыл, потому что Смолина уже шла по коридору.

У двери кладовки она остановилась и оглянулась на холл. Комендант сидел на антресоли неподвижно, в тени, увидеть его оттуда она вряд ли могла. Смолина вошла в кладовку и прикрыла за собой дверь, оставив щель шириной в ладонь.

Феликс снялся с антресоли и сел на косяк процедурной, в трёх метрах от щели. Отсюда ему был виден край стеллажа и плечо Смолиной. Она стояла лицом к дальней стене, к той самой, за которой жил дракон, и держала ладонь на штукатурке.

Говорила она вполголоса. Слов комендант не разбирал, до него доходил только ровный тон, каким она объясняет хозяевам схему лечения. Несколько раз она замолкала и ждала. Отвечал ли ей кто-нибудь, Феликс не знал. С личным составом дракон разговаривал без звука, прямо в голову, а сейчас в голове у коменданта было пусто. Одно из двух, либо Вэллор молчал, либо беседовал с ней одной.

Прошло минут шесть, Феликс вёл счёт.

К исходу шестой минуты у него был готов текст. В тексте стояли слова «несанкционированный доступ» и «требую немедленных объяснений», а завершался он фразой про революционную бдительность. Комендант набрал в грудь воздуха и вспомнил прихожую.

На прошлой неделе он стоял на паркете в квартире главврача, главврач сидел перед ним на корточках и говорил тихо, отчего было только хуже. Обстановку ты понимаешь, говорил главврач, ты не понимаешь человека. С карниза в тот вечер высказался даже хамелеон, существо без убеждений и без хребта в политическом смысле. Ты берега перестал видеть, сказал хамелеон, следи за собой. Потом были шесть метров пешком до двери спальни и слова, которые комендант произнёс перед этой дверью. Я зарвался. Мне объяснили, и я со всем согласен.

Согласие, данное при свидетелях, Феликс считал документом.

Он представил, как это будет выглядеть. Ночью в кладовке стоит старший врач с ладонью на стене, и с косяка на неё пикирует сова с криком про бдительность. Если Екатерина Андреевна делала то, что ей положено, он второй раз за неделю обидит человека, не дававшего ему повода. Если она делала то, что ей не положено, он предупредит её криком и больше ничего не узнает. Оба исхода главврач оценил бы одним и тем же словом.

Он медленно выпустил воздух через ноздри.

Смолина вышла из кладовки и плотно закрыла дверь. За стойкой она придвинула журнал и, сверившись с часами, записала: «01:00. Тихо. Обход выполнен. Изменений нет».

Комендант сидел на антресоли и молчал. Молчание давалось ему тяжелее, чем весь прошлый визит инспектора, он утешал себя формулировкой. Доклад будет сделан главврачу лично, в восемь сорок пять, по прибытии того на объект, в двух пунктах и без оценочных суждений.

* * *

В четверг я пришёл в восемь сорок пять и застал всех на местах.

Люба сидела за стойкой с восьми, как обещала, перед ней