Лекарь Фамильяров. Том 13 - Александр Лиманский

Взгляд у него был совершенно определённый, и означал он ровно одно: четвёртый. Феликс сообразил это за те секунды, пока Люба искала тапок, и сообразил раньше меня самого, потому что я в тот момент смотрел на дикцию, а он смотрел на факт.

— Сударыня, — обратился Сверчанский к Любе. — Раз уж диспозиция располагает. С дороги, знаете ли, в хитине сушь. Не изволите ли налить полчарки пенного?

— Чего?

— Пива, сударыня. Полчарки. Можно четверть.

Люба молча сняла с ноги тапок.

— У нас, — сказала она, — сухой закон. Вон Феликс ввёл.

Холл лёг. Саня сполз по стене, Ксюша визжала, Денисов отвернулся к окну и трясся плечами, Смолина смеялась в кулак. Я держался ровно секунд пять.

— Утихни, — прошипел Артур.

— Утихаю, командир, — с достоинством ответил сверчок и сложил лапки. — Но зафиксирую для протокола: сухой закон. Пердимонокль.

— Заношу, — сказал Феликс со шкафа.

Артур дождался, пока все отсмеются, и перешёл к делу.

— Мне нужны документы на Живчика, — произнёс он. — Справка о здоровье, эфирограмма, подтверждение уровня Ядра. Без бумаги его заберут. Ко мне комиссия скоро нагрянет, на дом. напоролся на уличную проверку, ну и… В общем, ты понял

— Сделаем сегодня, чего тянуть. Тем более все уже здесь.

— И второе, — он кивнул на стойку. — Посмотри его. У меня в гильдии никто за него не берётся, и я не понимаю, здоров он или нет. Он говорит, что здоров, но он говорит и что он барон.

— Так я барон, — отозвался Сверчанский. — И я здоров. Чистейшая правда, клянусь фасетками.

— Саня, Ксюша, берите Живчика на себя, — сказал я. — Взвесьте, снимите эфирограмму, заведите карту и выпишите справку на бланке, я потом подпишу. А барона я сам посмотрю.

Смотровую я выбрал вторую, где прибор новее и где на столе есть подсветка снизу.

Эфирный анализатор настроил на минимальную мощность, потому что не представлял, что этот прибор сделает с существом весом в три грамма. Площадку протёр, лупу положил рядом, свет вывел на половину.

Сверчанский взошёл на площадку сам, встал в центре и принял позу, которую явно считал парадной. Экран остался пустым. Не слабый сигнал, не шум, не размытое пятно. Ровное серое поле без единой линии: ни контура Ядра, ни ствола, ни фонового свечения, какое даёт даже дохлая мышь.

Я поменял настройку и снял ещё раз. Пусто. Снял в третьем режиме, в котором видно эфирный след на предметах. Площадка светилась там, где на ней час назад лежала Нюшина карта. Сверчок не светился.

— Я, сударь, для ваших приборов — пустое место, — сообщил барон, не меняя позы. — Для дам, замечу, иное.

Артур стоял у стены, скрестив руки.

— Так и в гильдии было, — сказал он. — Но у нас нет пока сканера. Только спа-камера и браслет фамтеха. Думал у тебя получится.

Прибор, который не видит существо, стоящее у него на площадке, — это либо сломанный прибор, либо существо, устроенное иначе, чем всё живое в этом городе. Эфирограф я проверил тут же: положил на площадку свой браслет и получил ровный чёткий контур. Прибор работал.

Я взял лупу и осмотрел сверчка руками.

Хитин целый, без сколов, суставы на лапах ходят свободно. Дыхальца на брюшке чистые, ритм ровный. Усы длинные, подвижные, на движение воздуха отзываются до того, как я подношу палец. Фасеточные глаза без помутнения. По всем признакам передо мной был здоровый крупный сверчок, и ничего сверх этого руки мне не сказали.

Приоткрыться я не попытался ни разу. Незачем: он и так болтал без остановки, причём вслух и с подробностями.

Ядро у него было. Я его чувствовал с той минуты, как он сошёл на стойку, и чувствовал примерно так же, как прощупывается пульс через толстую ткань: он есть, ровный, и ни глубины, ни рисунка в нём не разобрать. У зверя Ядро отзывается на приближение. У человека сидит глубоко и молчит. Тут не было ни того, ни другого: ровный тёплый фон без центра, с которого нечего снимать.

— Ядро у тебя есть, я его чувствую, — сказал я. — Только оно у тебя какое-то своё. У зверя такого не бывает, у человека тоже. Я даже не знаю, как это назвать.

— Барон, — с гордостью произнес Сверчанский.

— Что? — Не понял я.

— Назовите это «барон», сударь. Всяко точнее вашей латыни.

Я позвал остальных. Они вошли втроём: Нюша впереди, Феликс влетел следом, Паскаль по стене.

За полгода я привык, что говорящих зверей у меня трое, и привык к тому, как они друг с другом обходятся. Нюша всех считает роднёй. Паскаль всех считает помехой. Феликс всех считает личным составом.

Появление четвёртого должно было выбить эту конструкцию хотя бы на минуту.

Оно выбило её на четыре секунды. Дальше они начали говорить одновременно.

— Ты откуда такой взялся-то? — спросила Нюша.

— Он маленький, — сказал Паскаль. — Он меньше меня в сорок раз.

— Прошу изложить по одному, — потребовал Феликс.

— Господа! Господа, по очереди! — Сверчанский попятился к краю стола. — Стрекотать-колотить, я не на базаре!

— Ты говоришь, — констатировала Нюша.

— Говорю, сударыня. И, замечу, лучше многих.

— Все говорящие — родня, — заявила свинка. — Значит, ты брат.

— Позвольте!

— Мелкое счастье, — одобрил Паскаль.

— Ещё один винтик в деле революции, — подытожил Феликс. — Товарищ, вы вовремя.

Сверчанский поднялся на задние лапки во весь рост, что прибавило ему миллиметра четыре.

— Милостивые государи! Я вам не какой-то шестерёнчатый клоп! — гордо вскинул усы сверчок. — Я потомственный барон! И в бунтах отродясь не участвовал. Моя сабля, разрази меня дихлофос, всегда обнажалась на стороне порядка!

— Поддерживаю! — загорелся Феликс. — Прошу утвердить новую единицу личного состава — единица Барон!

Артур у стены беззвучно смеялся.

— Так, всё, тихо, — сказал я. — Хватит балагана, теперь серьёзно.

В смотровой стало тихо.

— Посмотрите друг на друга, — сказал я. — Только внимательно посмотрите, не для галочки. Нюша, Феликс, Паскаль. И ты, барон, тоже смотри. Может, вы где-то виделись, может, вам что-нибудь вспомнится.

Они смотрели. Трое зверей смотрели на четвертого, четвертый смотрел на троих, и минута эта тянулась долго. Артур у стены перестал дышать, и я слышал, как в коридоре скребётся Живчик, которого Саня утащил на весы.

— Ничего, — сказала Нюша первой.

— Ты хорошо посмотрела? Не торопись.

— У него внутри пусто. Там, где у меня должно быть детство, у него тоже ничего. Я это чувствую сразу, я на такое натренированная.

— Подтверждаю, — сказал Феликс. — Ощупывал дважды. Пустота.

— У меня там тоже ничего, — добавил Паскаль. — Но мне и не надо.

Сверчанский молчал впервые за вечер. Молчание у него вышло долгое. Антенны при этом