Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

Над головой отметка: этот может.

Я закрыл описание и открыл заново, уже третий раз.

Смешно. Все три полезные. Каждый закрывает дыру, в которую я уже падал.

— Ты чего затих? — написал Лёва.

— Я взял Прогрессора.

— И как?

— Хрен знает. Все вкусное — смотри в профиле, у тебя же открыто.

— Ах, да…

— Все, отключаюсь, дел выше крыши.

— С тебя записка. А я уже допилю ее.

— Забились. Должен будешь.

— Да куда ж без этого…

ГАЗ подпрыгнул на колдобине, и кто-то потрогал меня за колено.

— Товарищ Ковалёв, — сказал Соломон Маркович. — Вы как? Всё нормально?

Я открыл глаза. Он смотрел поверх очков, по-докторски, прямо в зрачки.

— Все в порядке, просто задремал.

— Задремал он! — Соломон Маркович обернулся к медсёстрам, как будто показывал им редкий случай. — Вот, девушки, смотрите внимательно, какие нервы у краскома. Сам прыгнул. Взвод прыгнул, сорок человек. А он там за каждого отвечает, не дай бог хоть одна нога, — и вот, пожалуйста, в машине спит как младенец.

— Разве что не похрапывает, — заметила Домника с переднего сиденья.

Медсёстры засмеялись.

Глава 25

Писаниной я заниматься не любил, но пришлось.

Бумага для Лёвы шла туго. Подготовить ее надо было так, чтобы Урицкий прочёл все как собственные идеи Юницкого, пришедшие ему в голову во время инспекции. Я переделывал абзацы, вычёркивал всё, что пахло мной, и через час понял, что не знаю главного: на что мои снайперы способны на самом деле, а не в тот солнечный день, когда на них смотрел Лева.

Позвал Фомина. Уточнил детали — сколько выходов, в какую погоду, кто отвечал за мишени. Старшина отвечал обстоятельно, а под конец почесал за ухом и сказал, что цифры не у него, цифры у Вербицкого, тот всё в тетрадку заносит.

Писарь пришёл с журналом.

Толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, та самая, куда он с марта заносил каждый выход обеих пар. Он раскрыл её на последних страницах, где свёл всё вместе, и молча подвинул мне.

Я читал долго.

И чем дальше читал, тем меньше мне это нравилось.

Тот день, что видел Лёва, оказался лучшим за весь месяц. Тихо, солнце, ни ветерка — и вот тогда Гриценко со Звонарёвым положили всё, что я потом с гордостью пересказывал всем подряд в полку. А в графах, где рядом стояла пометка «ветер», «пыль», «морось», результат проваливался. Не чуть-чуть. В яму. В безветренную погоду при хорошей видимости стрелки уверенно поражали цели на 300 метрах голову, на 500 фигуру. Беспокоящий огонь можно вести на 700–800 метрах. Сумерки, рассвет, боковой ветер — показатели резки падали.

— Это по обеим парам? — спросил я.

— По обеим, товарищ командир, они примерно одинакового мастерства. Всё как есть, я не подкрашивал.

В этом весь Вербицкий: человек, для которого соврать в цифре — всё равно что перекреститься левой рукой.

— Хорошо, что не подкрашивал, — сказал я. — Плохо, что цифры такие.

Вербицкий пожал плечами, мол, моё дело записать.

Я захлопнул тетрадь и пошёл на стрельбище сам.

Погода как по заказу выдалась дрянная. С утра натянуло, задул низовой, тёплый, злой ветер, погнал по степи пыль, и она висела в воздухе рыжей мутью, съедая горизонт. То, что нужно. Именно в такой день мне и надо было посмотреть.

Я лёг рядом с Гриценко, потом со Звонарёвым, полежал с каждым, посмотрел в бинокль на мишени, посчитал сам.

И скисло у меня внутри окончательно.

В тихий день эти двое творили чудеса. А сейчас, в ветер, с пылью, на дальней дистанции — мазали примерно в половине случаев на 600 метров. Не потому, что руки кривые. Руки золотые. Просто пуля из трёхлинейки летела туда долго, и за это долгое время её тянуло, сносило, вело, а поправку на такой порывистый ветер не возьмёшь по учебнику — её чуют годами, которых у моих парней не было.

Я лежал в пыли, смотрел, как ветер треплет бурьян перед позицией, и медленно понимал очень неприятную вещь.

Тот выстрел или даже выстрелы, на которые я рассчитывал, — красивый, издалека, безопасный, — существовали только в хорошую погоду. А погоду в Норвегии в нужный день никто мне не гарантирует.

Стоп. Спокойно, Ковалёв, давай по порядку.

Может не надо снайперов?

Способ первый. Налёт.

Подошли ночью, вошли в дом, и всё решил из ППД. Быстро, наверняка, в упор не промахнёшься. Можно и гранатами отработать.

Я покатал это в голове и отбросил.

Потому что дом — это не полигон. В доме люди, в доме темно, в доме секретари, которые заодно и караул. Достаточно одного, кто успеет схватиться за наган, и пойдёт перестрелка. А перестрелка — это раненые. И вот их надо будет тащить на себе через чужую страну, к морю, оставляя кровь, следы, запах для собачек. Один подстреленный боец — и вся группа привязана к нему, как гиря к ноге. Найдут. Плюс перестрелка, даже удачная, не оставляет поля для маневра. Патрон с пулей Мосинки используется еще в пол дюжине винтовок. От Винчестера до финских М39. Поди разбери потом, кто именно и зачем напал на дом. Можно ведь и налет бандитов сымитировать. Богатенькие товарищи из Европы приехали в Норвегию, а тут свои любители денег и золота. Но все это не при перестрелки с автоматами и гранатами… Разумеется, те, кто будет все это расследовать поймут. Но маневр, он для посла и прессы нужен. Чтобы выйти к репортерам и сказать, да тут все неоднозначно, надо дальше продолжать расследовать. А когда из ППД стены очередями разукрашены — тут как раз все однозначно.

Способ второй. Взрыв.

Заминировать дом, отойти, крутануть машинку. Бам. Чисто, без ближнего боя, без риска нарваться на наган в темноте.

Тоже нет.

Потому что взрыв — дурак. Найдут шнур или нет, мы не знаем, где в эту минуту будет тот, кто нужен, а где — жена, секретарь, случайный гость, тоже не ясно. Куда пойдёт взрывная волна? Что сложится, а что устоит? Кого накроет, а кто выйдет из-под обломков живым и злым? Заряд не выбирает. А мне нужен один человек, максимум с охраной. А не братская могила, за которую спросят так, что мало не покажется никому.

Оставался выстрел. Самый безопасный для группы — и самый капризный из-за этой чёртовой погоды.

Замкнутый круг. Я перечитал журнал Вербицкого ещё раз, вечером. Потом плюнул на все, позвонил на кинофабрику Зое и сказал, что в воскресенье, то есть уже завтра — приеду в Одессу. От работы кони дохнут, хватит. Имею я право на законный выходной? Имею!

Ох, сколько было радости у Тихославской! И