Красный код. Том 3 - Алексей Викторович Вязовский

Девушка ждала меня на Дерибасовской. В светлом ситцевом платье в мелкий цветочек, с открытыми руками, уже чуть тронутыми загаром, волосы забраны под белую косынку, но пара прядей всё равно выбилась и трепалась на ветру. Босоножки. В руке — холщовая сумка, из которой торчало свёрнутое полотенце.

— На пляж, — объявила она, клюнув меня в губы. — Хватит тебе киснуть, я по лицу вижу. Поехали к морю.

Спорить я не стал.

Море в конце апреля было ещё холодное, — но солнце уже жарило по-летнему, и весь одесский берег высыпал греться. Ланжерон был полон.

Народу — как семечек. Загорали на песке, на разостланных одеялах, кто-то на газетах. Парни — поджарые, белокожие, в чёрных сатиновых трусах до колен, кто-то в тельняшке, кто-то уже без. Девушки в купальных костюмах — глухих, с юбочками, у кого посмелее — в трикотажных, обтягивающих, и эти сразу собирали вокруг себя кольцо взглядов. Дети визжали у самой кромки, забегали в воду и с воплем выскакивали обратно. Старик в закатанных штанах бродил по мелководью с сачком. Пахло водорослями, солью, папиросами и разогретым песком.

Мы расстелились ближе к воде — и почти сразу нас окликнули.

— Зой! Командир!

Я обернулся. Ну конечно. Пан — тот самый чернявый морячок с золотым зубом, который катал нас на катере, — махал рукой с расстеленного одеяла. Рядом, подставив солнцу белые плечи, полулежала Дашка, Дарья Степановна, статная блондинка из портового управления. Всё та же — яркая, разбитная, с алыми губами и наглыми весёлыми глазами.

— Сюда идите, к нам! — заорал Пан. — Чего вы там на отшибе! У нас общество!

Деваться было некуда. Перебрались.

— Привет, сухопутный! — обрадовался Пан, тиская мне руку. — Слышали про вашу стрельбу! Вся Одесса-мама гудела. Садись. Пива будешь?

Я с сомнением посмотрел на бидон. Пенное у них было явно тёплое, плюс мутноватое. Но настоящее, в разлив. И к нему связка тарани, королевской, как пояснил Пан, вяленой до янтарной прозрачности.

— Буду, — сказал я. Сегодня было можно — Но немного, за рулем.

— Что водишь?

— Мотоцикл, ТИЗ.

— Это дело! Хорошо служить в армии. Два месяца и на тебе ТИЗ.

— А у вас катер. Поди тоже неплохо…

— Не поспоришь! — согласился Пан. — Дашка, наливай командиру.

Девушка налила в жестяную кружку, подала, оглядела меня с ног до головы без всякого стеснения.

— Похудел, — вынесла она вердикт. — Зоя, ты его не кормишь, что ли?

— У него телосложение такое, — откликнулась Зоя, снимая платье. Под ним оказался такой же как у других девушек вокруг купальный костюм с юбочкой.

Я попробовал пиво. Кислое, но сгодится. Закусил рыбкой, стянул гимнастерку. Позагораю, подкопчусь.

Зоя тоже пригубила пиво, сморщилась, сразу отдала кружку мне. Не понравилось.

Пан тем временем разделся до трусов, поплевал на ладони, гикнул и с разбегу ушёл в воду. Вынырнул с воем, замолотил руками, заорал на весь пляж что-то восторженно-нецензурное про температуру, русалок, но обратно не вышел — плавал, отфыркиваясь, синий, счастливый.

— Ну и дурак, — прокомментировала Дашка нежно на него поглядывая. Потом опять обернулась ко мне — Зоя говорит ты орден получил?

— Наградили — покивал я, допивая пиво. Попросить еще кружечку? Нет, не буду — Секретным постановлением Совнаркома!

— Ой, да не свисти!

Через десять минут Пан вылез, стуча зубами, весь в гусиной коже, плюхнулся на горячий песок и минуты через три отогрелся, как ни в чём не бывало.

— Красота! — сообщил он. — Командир, слабо?

— Слабо, — честно сказал я. — Я к вашей воде непривычный. Еще застужу себе чего-нибудь, боевую задачу сорву.

— Ой, да какие у вас боевые задачи? С румыном живем мирно, европейская буржуазия подувяла, вон даже французы в Москву прилетают просить товарища Сталина дружить с ними. Скоро у них там пролетариат восстанет и все, кирдык их империализму. А дружить мы будем уже с французскими коммунистами. Вот увидишь, год, два и мировая революция случится.

Ага, случится, жди. Легион французских добровольцев и дивизия СС «Шарлемань» вместе с фашистами до Москвы дойдут. Нет, правильно товарищ Сталин прижал весь этот Коминтерн к ногтю. Одна бессмысленная трата денег и времени на пустые говорильни, на конгрессы, на братьев по классу, которые в решающий час всё равно разбегутся по своим границам. Деньги надо вкладывать не в чужую революцию, а в свои танки и самолёты.

— Точно случится?

— Зуб даю!

Пан спохватился, погрозил мне пальцем — Золотишко при мне останется. Любой другой на выбор. Но и ты заклад какой-нибудь дай!

— Да у меня и нет ничего. Не нажил богатств.

Дашка пренебрежительно на меня посмотрела, потащила Зою окунуть ноги в море. Небось, сейчас ей по ушам проедет какой я бесперспективный. «Да не женится он на тебе!».

Они шли к кромке, слегка повизгивая, держась за руки, — и я смотрел им вслед, на две фигуры на фоне тяжёлого синего моря, и думал, что вот сейчас, в эту минуту, всё почти хорошо.

Почти.

Потому что Зоя была какая-то не своя. Глаза грустные, трепотня Дашки сейчас ляжет на унавоженную почву. Я это чувствовал. Что-то её грызло, и я догадывался что: разбирают декорации, кончается наше единственное дом-убежище. И над всем этим — властная мамка и отец, про которого она не заговаривала никогда, но который всегда был где-то рядом, тенью, за плечом.

— Не веришь ты, Ковалев, в мировую революцию — сделал вывод Пан, покача головой — А зря! Товарищ Сталин нас учит, что…

И дальше лекция на десять минут, которую я пропустил мимо ушей. Наслушался уже. Только кивал в нужных местах и позевывал.

Девушки вернулись, мокрые до колен, растёрлись полотенцем. Пан с Дашкой затеяли спор, где лучше жаренные бычки — на Ланжероне или на Аркадии, — спор был вечный и явно любимый. Наспорившись, предложили сыграть нам в карты. Мы отказались. На нас махнули рукой, опять пошли купаться.

Я подвинулся ближе к Зое. Она сидела, обхватив колени, смотрела на море и молчала.

— Ты чего сегодня как в воду опущенная? — спросил я тихо. — С самого утра.

Она помолчала, потом сказала, не оборачиваясь:

— Письмо от отца пришло. Утром.

Я ждал.

— Плохо ему, Коль. Совсем плохо. — Она подобрала с песка ракушку, повертела, отбросила. — Осколок этот его, в лёгком, с шестнадцатого года. В Печоре сыро, холодно, топят через день. Он кашляет кровью. Пишет, что пустяки, что весна, скоро оттает — станет легче. А почерк видел бы ты. Раньше у него буквы как были, ровнюсенькие, выверенные — а тут ползут.

— Ровные буквы,