Реконкиста - Иван Алексин

Трофим, даже не сомневайся, — весело заржал Подопригора. — Но только не одни. Я теперь понял, что за сигнал здешний бургомистр придумал. Хлопцы! Все теперь только по литовски и польски ругаемся. А кто языка не знает, молчок, пусть хоть режут. Не горюй, подячий, — неожиданно по-дружески хлопнул он по плечу Трофима. Сердцем чую, сегодня мы знатно повеселимся!

* * *

Шатёр стоял на пологом склоне, там, где кончались виноградники, а дальше начинался камень. Полог был откинут, и в проём тянуло гарью — где-то за холмом дожигали брошенный кой (татарская деревня). Дым шёл ровной серой лентой, не поднимаясь, словно прибитый к земле сырым сентябрьским воздухом.

Воевода Колтовский сидел на табурете, обитом потёртым сукном. Перед ним на кошме, поджав ноги, сидели два бека и Иши-Махмед, мурза из рода Ширин.

Мурза был стар. Седая, коротко подстриженная бородка, старый багровый шрам на лбу от сабельного удара, испещрённое морщинами лицо. Но он был единственным из пришедших в шатёр татарских старейшин, кто смотрел воеводе в глаза. Остальные, усевшись за его спиной, уткнулись в чаши с кумысом, подчёркивая этим право старика говорить от имени всех троих.

— Султан Мехмед всех своих воинов из Крыма вывел, — едва выслушав цветистые приветствия татар, заявил Иван Колтовский. Толмач, молодой грек с щербатым от оспы лицом, стараясь не смотреть в сторону важных гостей, сухо повторил слова воеводы по-татарски. — У него теперь о великом походе все думы, огромную армию в Боснийском пашалыке собирает. Вас выбросили, как истёршуюся, старую подкову, уважаемые.

Мурза молчал. Было видно, что Иши-Махмеду было нечего возразить неверному, а подтверждать очевидность произнесённых слов, старому царедворцу было слишком больно.

— Ваших данников, буджакских ногаев, калмыки по всей степи всё лето гоняют, — продолжил резать по больному воевода. — Кто цел остался, тоже на Запад под защиту султана ускакал. А потому, помощи вам дождаться неоткуда. Ни с моря, ни со степи.

Один из беков, тот, что помоложе, вдруг заговорил, опустив чашу, быстро, отрывисто, глотая злые слова. Толмач не сразу нашёлся, замявшись на несколько мгновений с переводом.

— Ахмед-бек спрашивает, — сказал он наконец, — Правда ли говорят, что ты, воевода, обещал вырезать всех оставшихся в Крыму татар, если они откажутся уйти отсюда?

В шатре ощутимо пахнуло холодом. Колтовский долго смотрел на бека, явно раздумывая над ответом, затем перевёл взгляд на продолжавшего хранить молчание ширинского князя.

— Правда, — камнем упало слово. — Государь повелел мне заселить эти земли землепашцами. Для разбойников, что привыкли жить с меча, здесь места больше нет.

— А справишься? — продолжил допытываться Ахмед. — Эти степи — наш дом. Мы все готовы умереть, защищая его.

— Справлюсь, — жёстко ответил Колтовский. — Людей у меня немало да и донцы помогут. А не справлюсь — калмыков обратно кликну. Вот от кого вам пощады нипочём не дождаться.

В шатре повисла тишина. Татары вновь потянулись к чашам, давая себе время осмыслить страшные слова проклятого Аллахом московита.

Наконец заговорил Иши-Махмед — медленно, тягуче, проталкивая сквозь зубы каждое слово.

— Он говорит, — продолжил переводить толмач. — Крым — это не пастбище, а они не бараны, чтобы их с этого пастбища сгонять. Здесь могилы их предков. У него осталось не так много воинов, чтобы надеяться на победу. Но он ещё может устлать дорогу к этим могилам телами неверных.

— Ты можешь так поступить, мурза, — согласился наместник. — У тебя ещё осталось право выбора. Ты можешь уйти в Касимов в земли Сефер-Герая, под руку к хану вашей крови. Или можешь остаться здесь, прижатый со своими людьми к горам. Мне даже не нужно будет вас добивать. И так мало кто переживёт эту зиму, а те, кто выживут, останутся без коней.

В шатре стало настолько тихо, что было слышно, как снаружи, за пологом, кто-то из казаков рубит хворост.

Второй бек, всё время молчавший до этого, поднял голову: — Сколько дней ты нам дашь, воевода, если мы согласимся покинуть Крым? Нам нужно собрать имущество, семьи, скот.

Мурза резко повернулся к нему, смерил взглядом — не гневным, скорее замешанным на горьком сознании, что последние союзники оставляют его, склоняя головы под мечом московитов.

— Здесь нас ждёт только смерть, мурза Иши-Махмед, — пояснил бек причину своего решения. — Я должен сохранить свой род. Но я не поведу багатуров на земли русского царя, не склоню голову перед изменником, что предал свой народ, чтобы восседать на ханском коврике под рукой царя неверных. Мы тоже откочуем на Запад под руку падишаха. Раз он не стал защищать наши земли, пусть даст другие.

— Я поеду с тобой, Кызы-бек, — со вздохом заявил Ахмед. — Видимо сам Аллах отвернулся от нас, раз урусы пришли на наши земли.

Взгляды всех троих скрестились на ширинском мурзе. Тот долго молчал, высматривая что-то видимое только ему на полотняной стене шатра, затем, очнувшись, прикрыл глаза дрожащей рукой и выдавил из себя всего несколько полных горечи слов.

— Пусть будет по твоему, воевода. Мы уйдём.

Колтовский кивнул, не став дожидаться перевода, махнул толмачу рукой, отпуская.

— Я дам вам время до осенних холодов, — заговорил он на татарском. — Но я хочу предупредить, что если ваше согласие лишь уловка, чтобы вырваться снова в степь, я выполню свою обещание. Больше не будет слов. Вместо них заговорят сабли и пищали. И я не успокоюсь до тех пор, покуда последний багатур не упадёт в траву со своего коня.

— Мы уйдём, — повторил свои слова Иши-Махмед. — Кызы-бек прав. Чтобы умереть на своей земле мне незачем хоронить вместе с собой всех своих воинов. Со мной останутся лишь самые верные. Ты пропустишь всех, кто согласится уйти?

— Всех.

— Хорошо, — кивнул мурза. — Завтра я вернусь, воевода. Жди. Я хотел бы умереть от руки достойного противника.

Татары поднялись все трое разом и вышли из шатра отвесив прощальный поклон. И лишь Иши-Махмед, уходя, обернулся у самого выхода, посмотрев в лицо своего врага.

Колтовский выдержал этот взгляд.

Глава 17

26 сентября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Большой зал Вольмарского замка был освещён сотнями свечей. Они горели в тяжёлых серебряных канделябрах, отражались в зеркалах и в высоких, стрельчатых окнах, за которыми уже сгущались осенние сумерки. Свет был тёплым, золотистым, и он струился по лицам