Реконкиста - Иван Алексин

— Мы ничего не забываем, ваша милость, — вернул посланнику улыбку Грамотин. — Но королева уже заканчивает свой танец, а мы так и не услышали, что хочет предложить император. И вы уже освободили короля с сыном?

— Тараско, — решил задействовать я Малого, увидев, что Екатерина присела перед вольмарским старостой в прощальном реверансе. — Иди, вырази королеве своё восхищение её умением танцевать.

— Чего?

— Задержи её хоть ненадолго, вот чего, — вздохнул я обречённо. Вот если бы я генерала польскую гусарию задержать послал, может и вышло бы чего путного, а тут… — Ладно. Иди уже!

— Не только освободили, но и, предоставив достойный его величества эскорт, отправили в Штеттин к Франциску, герцогу Померании, — с апломбом сообщил Максимилиан фон Траутмансдорф. — Более того, — торжественно продолжил он: — Его императорское величество готов поддержать возведение на польский престол королевича Карла с регентством его матери, королевы Екатерины.

— И что взамен? — усмехнулся я, наблюдая, как понурый Тараско плетётся следом за спешащей к нам королевой.

— Военный союз, разумеется, — удивился моей недогадливости посланник. — Взаимовыгодный союз трёх стран против враждебных нам государств, — уточнил он. — И в их число входит Турция. Или вы, ваше величество, надеетесь, что султан Мехмед простить вам захват Крыма?

— Мы подумаем над этим, барон, — дипломатично ответил Грамотин. — И не станем тянуть с ответом.

— Рада вас видеть, барон. Есть какие-то новости из Праги?

— И очень хорошие, — опередил я австрийца. — Густав с Карлом уже на пути в Померанию. Вернее, скорее всего, они уже в Штеттине.

— Вот только, боюсь, король Густав не совсем здоров, — оставил за собой последнее слово фон Траутмансдорф.

* * *

Спальня в восточной башне была небольшой, но уютной — стены, обитые тёмно-зелёным сукном, смягчали звуки, и даже ветер, завывающий за окнами, казался далёким и нестрашным. Два стрельчатых окна выходили на реку, и в них уже заглядывала полная осенняя луна, заливая комнату серебристым светом. Свечи в массивном бронзовом канделябре, стоящем на дубовом столике у кровати, догорали, и их жёлтый свет мягко сплетался с лунным, создавая странное, зыбкое сияние.

Кровать была широкой, с резными колоннами по углам, на которых держался тяжёлый балдахин из тёмно-красного бархата. Полог был полураздвинут, и его складки падали на пол, как застывшие волны. Простыни были льняными, грубоватыми, но чистыми, и пахли лавандой, которую местные служанки клали между тканями. Поверх простыней лежала медвежья шкура — тёплая, мягкая, она согревала лучше любого одеяла.

— Ты, правда, надеешься удержать Ригу? — Екатерина лежала на боку, подперев голову рукой, и смотрела на меня. Её лицо в лунном свете казалось бледным, почти прозрачным.

— Это почти так же невозможно, как до этого было её взять.

Я провёз ладонью по её голове, пропуская сквозь пальцы мягкие волосы, чмокнул в ухо, пряча ироническую улыбку. Всё же больше расчёта, чем любви. Она уже добилась для старшего сына герцогского титула. Теперь, не пропустив мимо ушей намёк фон Траутмансдорфа, задумалась о том, что не плохо бы добавить к полученному герцогству Ригу, сделав её столицей.

— Почему?

— Город играет слишком большую роль. И не столько даже военную, сколько экономическую. Там скрещиваются интересы всех стран, что ведут торговлю в Балтийском море. И не одна из них не желает видеть Ригу под контролем царя московитов. Плюс явная недоброжелательность местного населения.

— Тогда зачем было нужно его захватывать? — не прекращался поток вопросов.

Я, спустив ноги с кровати, потянул со столика кувшин с квасом, жадно напился, вытерев с подбородка пролившиеся капли, затем, немного пошуровав в углях изящной кочергой, подбросил дрова. Здесь, в спальне, тоже был камин, значительно меньший по размеру, чем в большом зале, но с живым, потрескивающим огнём, который отбрасывал на стены пляшущие тени.

— Если ты побеждаешь в войне, всегда старайся захватить больше, чем тебе нужно. Будет что уступить, когда начнутся переговоры о мире. Хотя, посмотрим, как всё повернётся в будущем. Так просто я Ригу не отдам. Ты не спрашиваешь, что будет с Густавом, — обернулся я Кате. — И получится ли надеть польскую корону на Колю?

— Что толку в короне, которая не даёт ни власти, ни богатства, ни могущества? Её даже нельзя передать по наследству. — Екатерина приподнялась в постели, ничуть не стесняясь своей наготы. — Я не жажду её для Коленьки, как не жажду для себя регентства. Пусть лучше что-то меньшее, но это должно быть его. Ты обещал моим сыновьям Задвинское и Курляндское герцогства и часть вотчин, утраченных Шуйскими. Исполни обещанное. Большего я не прошу.

— Я думал, ты честолюбивее. Мало кто, одев венец правителя, согласится добровольно его снять.

— А что мне дал тот венец? — неожиданно разозлилась королева. — Постель старика с вонючим ртом, едва не обернувшуюся для меня монастырём, а для сына казнью? Или бесконечные скитания по чужим дворам с гулякой-мужем, не пропускавшим ни одной смазливой служанки?

— Ну, Густав своё отгулял, — покачал я головой, вернувшись в кровать, приобнял Катю, поглаживая по плечу. — Раз ноги отнялись, далеко не ускачет.

— Как ты собираешься с ним поступить?

— На пенсию отправлю, — решил пошутить я.

— Куда⁈

— Выделю один из дворцов под Москвой, — хмыкнув, пояснил я. — Отказу ни в чём знать не будет, но к управлению даже малой деревушкой больше не подпущу. Хватит. Больше я такой ошибки не совершу. А Коленьке польскую корону на голову надеть всё же попробуем. Поможешь?

Она помолчала, не ответив сразу. Я терпеливо ждал, уткнувшись лицом в её волосы, от которых пахло лавандой и дымом.

— Скажи, ты ведь тогда в Брянске не потому, что я попросила, войну начал. У тебя полки, уже готовые к походу, стояли.

— Я бы начал её в любом случае, — решил не лукавить я. — Если бы Густав не поспешил, выждав ещё три года, всё было бы иначе. Мы вместе с ним разгромили бы Густава Адольфа, он стал бы королём Швеции, твои дети герцогами, а мне значительно проще было бы присоединить Ливонию с Эстляндией. Его отъезд в Прагу изменил всё, заставив и меня выступить в войну, последствия которой я не мог предсказать.

— Почему? Разве ты не мог остаться в Москве, наблюдая со стороны.

— И дать укрепится Густаву Адольфу в Ливонии,