Реконкиста - Иван Алексин

У входа, на низких табуретах, сидели две служанки, молодые черкешенки с длинными тёмными косами, одетые в шёлковые шаровары и короткие куртки, расшитые золотой нитью. Они держали на подносах кувшин с шербетом и серебряные чаши. Увидев султана, девушки упали на колени и коснувшись лбами пола.

— Встаньте, — коротко бросил Мехмед, не глядя на них.

Он прошёл в центр комнаты, где на низком диване, обложенном парчовыми подушками, сидела Кёсем-султан.

— Ты звала меня, матушка? — Мехмед поцеловал её руку, затем приложил ко лбу.

— Ты стал реже навещать меня, мой лев, — ласково улыбнулась валиде-султан (титул матери султана), жестом пригласив сесть напротив. — Выпьешь шербета?

Не дожидаясь ответа, она сделала жест рукой, и служанка с поклоном поднесла наполненную чашу.

Юноша выпил прохладный, с лёгкой кислинкой напиток, опёрся локтем о валик дивана и пристально посмотрел на мать

Кёсем-султан было тридцать четыре года, но она выглядела значительно моложе — тонкое лицо с высокими скулами, большие миндалевидные глаза, густые чёрные брови, подведённые сурьмой. Её волосы были убраны под высокую шапочку, расшитую жемчугом. На ней было платье из тёмно-фиолетового шёлка, плотно облегающее стройную фигуру, и длинная золотая цепь на шее с крупным бриллиантом, подаренным северным царём Москова.

— Ты же знаешь, султаним, каждый визит сюда — счастье для меня. Но править такой огромной страной нелегко. Визири, улемы, паши. В дело каждого нужно вникать.

— Нельзя объять необъятное, сын мой, — слегка улыбнулась Кёсем. — Ты ещё юн, потому и стремишься всё сделать сам. Все эти визири и паши здесь для того, чтобы снять часть непосильной ноши с твоих плеч.

— И главный из них, Каюз Мехмед-паша?

— На то он и великий визирь, — пожала плечами валиде-султан. — Мехмед-паша опытен и мудр. И главное он предан тебе, мой повелитель.

— Скорее он предан тебе!

Султан, вскочив с дивана, быстро подошёл к фонтану, замер, на мгновение, затем, присев, коснулся рукой воды. Кёсем вздохнув, взяла кальянную трубку, сделала медленный, глубокий вдох, и сладкий дым, смешанный с яблочным табаком, вырвался из её губ тонкой струйкой. Мехмед был слишком юн и горяч, чтобы править самостоятельно. Слава Аллаху, для этого есть она.

— Он предан нашей семье, так как женат на твоей сестре. И он помог тебе в своё время, Мехмед.

— Он стал противиться великому походу на Запад!

— Вот как, — лёгкая усмешка тронула губы женщины. — И что он говорит?

— Он говорит, что дороги к Венеции лежат через горы и труднопроходимы, что мы не сможет протащить по ним пушки и повозки с продовольствием, что, даже если прорвёмся к городу, то он располагается на островах, а мы не сможет построить даже плоты. — Мехмед резко обернулся от фонтана. Лицо его исказила гримаса раздражения, пальцы сами собой сжались в кулак. — Зачем тогда мы готовились к походу, матушка? Зачем собирали огромную армию на Балканах? Зачем отдали Крым? Зачем⁈ И почему мне об этом никто не рассказал раньше⁈

Кёсем не спешила с ответом, давая сыну время, чтобы справится с гневом. Она взяла с подноса виноградную гроздь, отщипнула ягоду, бросила в рот сочную, прохладную мякоть и, не спеша, прожевала.

— Потому, что все теперь ждут нашего похода на Венецию. Папа, дож, император, царь Москова. А мы ударим там, где нас не ждут. Там, где победить будет гораздо легче.

— Лёгкая победа? — молодой султан подошёл к столу, взял чашу с шербетом, осушил её одним глотком и с силой поставил обратно. На губах остался приторно-сладкий привкус, и он раздражённо слизнул его, словно пытаясь смыть. — Мне нужна не лёгкая победа, а великая! Иначе мне не простят потери Крыма. Хотя, — юноша сузил глаза, подозрительно уставившись на мать. — Может, ты этого и добиваешься? Свергнут меня, на престол сядет кто-то из моих малолетних братьев. А править, пока они растут, будешь ты!

Кёсем побледнела так, что даже её смуглая кожа стала пепельной. Стиснув зубы, она удержала в себе рвущийся наружу резкий ответ, опустила руки, сжав их в замок перед собой.

— Ты знаешь, что это не так, сын мой. Твоим языком говорит гнев. Что же касается великой победы, то выгнать императора из его дворца в Вене, будет не менее знаменитым деянием, чем навестить папу в Риме. Тем более, что до Рима ты бы всё равно не дошёл.

— Но как же наш договор с царём Фёдором? — растерялся Мехмед.

— А ты думаешь, он не знал, что тебя ждёт под Венецией, мой лев? — усмехнулась валиде-султан, облегчённо выдыхая. — Царь знал, что ты юн и не искушён в интригах и хотел обмануть тебя. Но пока рядом стоит твоя мать и мудрый великий визирь, этому не бывать.

— Значит, мы будем воевать с императором?

— Нет, — покачала головой Кёсем-султан. — Мы собирались воевать с императором. Но теперь, когда весь Север горит в огне войны, мы ударим именно туда. Мы возьмём столицу польского короля, Варшаву, уничтожим логово запорожцев, наказав их за дерзкие набеги на наши земли, мы выйдем к Балтийскому морю, расколов христианский мир на две части, — лицо матери султана скривилось в хищной улыбке. — Мы сделаем именно то, чего так хотел избежать царь Фёдор, пытаясь отправить тебя в гибельный поход. Мы ударим ему в спину.

Глава 19

10 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

— Густав, — я замер на пороге, не узнавая в этом измождённом человеке былого повесу и кутилу.

Он был всегда жизнерадостен и бодр, постоянно фонтанируя идеями, каждая из которых была безумнее другой. Он пил так, что за ним не поспевали даже поляки. Он любил женщин с той ненасытной страстью, которая не знает усталости. Он любил жить…

Теперь от былого осталась только тень.

Передо мной в кресле у камина сидел тридцатилетний старик. Его кожа была бледной, почти прозрачной, натянутой на острые скулы, словно пергамент на старых книгах. Глаза, когда-то дерзкие, с вечной безуминкой, теперь смотрели в никуда, мутные и пустые, как окна заброшенного дома, а жажда жизни, которая когда-то горела в нём ярким пламенем, теперь едва тлела, как уголёк в остывающем костре, готовый вот-вот погаснуть.

Он даже не поднял головы, когда я вошёл. Его руки, когда-то сильные, умеющие держать шпагу и бокал, теперь лежали на