Реконкиста - Иван Алексин

— Ваши величества, — ворвавшись в комнату вслед за Никифором, поприветствовал резкими наклонами головы меня и Густава с Екатериной тучный полковник. — Прошу простить за бесцеремонность моего вторжения, — заявил он, тяжело дыша, — но я не могу медлить. Турки!

— Чего турки? — похолодел я, уже понимая, что произошло и вместе с тем отказываясь понимать.

— А я больше не величество, пан Мацей, — изобразив улыбку мертвеца, кивнул своему бывшему фавориту Густав. — Отрёкся. Но меня теперь можно величать ваша светлость.

— Чего турки? — повторил мой вопрос барон, возвращаясь в комнату. — Они вторглись в империю⁈

— Да какую империю⁈ — взорвался было гость, но тут же взяв себя в руки, через силу выдавил: — Турки на Польшу идут.

Полковник, тяжело дыша, прохромал к камину и потянулся к столику, одним движением опрокинув в себя содержимое чаши.

— Эка гадость! — вытер он серым от пыли рукавом губы. — Вина бы мне.

— Да погоди ты с вином, пан Мацей, — отмер я, бросаясь к поляку. — Какие турки⁈ Куда именно идут⁈ Много их⁈

— Точно не знаю, — тяжело вздохнул полковник, пытаясь отдышаться. — Из Варшавы от кор… — пан Мацей запнулся, бросив взгляд в сторону Густава. — От Владислава гонец к великому князю прискакал. Сказывает, что передовые отряды под Каменец-Подольским объявились, а следом целая тьма на север идёт. Владислав Кшиштофа на помощь зовёт и пишет, что к другому своему союзнику Густаву Адольфу гонца послал. Вот только великий князь на военном совете сказал, будто не верит, что шведский король отзовётся. Не за что, мол, ему своих воинов ради Польши класть.

— А мне, выходит, есть за что? — уже догадываясь зачем прислал ко мне полковника Радзивилл: Кшиштоф не только со мной военный союз против османов заключить хочет, но и в то же время дал понять, что о роли Домарацкого как моего соглядатая прекрасно осведомлён.

— Так турки через всю Польшу, как нож сквозь масло пройдут, — явно повторил слова Радзивилла пан Мацей. — Ни Владислав, ни Вишневецкий большой воинской силы под рукой не имеют, а Конецпольский с Сапегой в Полоцке заперты. Некому османам достойный отпор дать. А затем они уже здесь объявятся.

— С вашего позволения я пойду, — вновь начал раскланиваться Станислав фон Траутмансдорф. — Я должен немедленно отправить гонца к императору.

— А заключить с нами союз против турок его императорское величество не пожелает? — хитро прищурился Грамотин.

— Боюсь, что нет, — вернул ему улыбку барон. — Вы же сами только что от этого союза отказались.

Ну, да. Фон Траутмансдорф, конечно, сволочь ещё та, но тут не поспоришь. Когда нашествие турок грозило империи, мы к союзу с императором особо не рвались.

— Никифор, вели приготовить пану полковнику комнату и ужин, — приказал я, как только за австрийцем закрылась дверь. — И пару бутылок лучшего вина из личного погреба старосты, — добавил я в ответ на красноречивый взгляд Домарацкого. — Но прежде пан Мацей, ты подробно расскажешь мне о том, что велел передать Радзивилл и что творилось в Вильно перед твоим отъездом.

Глава 20

18 октября 1620 года от рождества Христова по Юлианскому календарю.

Мерзкая, слякотная погода стояла уже который день. Небо нависало над головой; серое, как старая овчина, вымокшая и тяжёлая от воды. Оно давило на землю всей своей промозглой тяжестью, и казалось, что само время замедлило бег, увязая в грязи и сырости. Дождь не лил, моросил: мелкий, противный. Ветер был сырым, холодным, он не завывал, а жалобно скулил, пробираясь сквозь складки в одежде.

Дороги раскисли. Тележная колея превратилась в месиво из грязи, конского навоза и опавшей листвы. Лужи стояли повсюду — мутные, с маслянистой плёнкой на поверхности. В такую погоду даже птицы молчали, попрятавшись кто куда, и только вороны, чёрные, нахохлившиеся, сидели на покосившихся крестах кладбищенской ограды, хрипло перекликаясь с ветром.

— Чёрт понёс нас в этакую погоду! Сидели бы себе в шатре да вино заморское распивали.

— Я вот патриарху Феодосию расскажу, когда в Москву вернёмся, как ты богохульствовал, Никифор, — хмыкнул я, прекрасно расслышав слова. — И попрошу владыку епитимью на тебя построже наложить. И за сквернословие твоё, и за то, что воле государевой перечить смеешь.

— Да разве я перечу, Фёдор Борисович? — под смех стремянных начал оправдываться Никифор. — Я же так просто, на погоду ворчу.

Я промолчал, довольный, что хоть немного смог взбодрить своих гвардейцев. Всё-таки от самого Вольмара в этакую слякоть который день тащимся. Это хлюпанье грязи под копытами, скрип мокрого дерева, набухшая от влаги одежда — от всего этого уже с души воротило.

Эх, если бы я не спешил на выручку к осаждённому в Рижском замке Якиму…

— Деревня впереди, царь-батюшка, — подъехал, разбрызгивая грязь во все стороны, вестовой. — Господин фельдмаршал, князь Пожарский, приказал передать, что войско возле неё на постой встанет. Вашему величеству избу местного старости для ночлега определили. Там, значит, и господа генералы разместятся.

Изба — это хорошо. В избе сразу от непогоды укрыться можно. Да и войску передохнуть нужно. Завтра к Риге подойдём, а там сразу сражение. Не думаю, что Густав Адольф с этим тянуть станет.

Дом стоял на краю деревни, чуть поодаль от остальных построек, окружённый старыми липами.

Стены были сложены из тёсаного камня, грубо обработанного, покрытого побелкой, которая местами облупилась, обнажая серое нутро. Крыша, высокая и крутая, была покрыта старой, почерневшей от дождей черепицей. Окна, узкие, с толстыми рамами, были затянуты бычьим пузырём, почти прозрачным, но пропускавшим только тусклый свет. Ставни, распахнутые настежь, тихо поскрипывали на ветру.

У входа, на земле, лежал большой валун, обтёсанный временем и дождями, — он служил порогом. Дверь была массивной, из дуба, окованной железными полосами, и на ней, вместо ручки, висело тяжёлое кольцо.

Я вошёл вслед за Никифором и блаженно зажмурился, подставляя лицо тёплому, пахнувшему сушёными травами и дымом воздуху. Хорошо! Сейчас с себя мокрый плащ стянуть, от грязи хоть немного очиститься да пожрать чего-нибудь. И можно считать, что жизнь удалась. А если бы ещё и в баньке попарится! Мечты, мечты.

— Князь где? — кроме Никифора, потянувшегося к