Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

посещали мысли перебраться куда-нибудь в пригород. Как-то раз я даже сказал Роберту, что собираюсь уехать в Тельму, где ещё сохранился бабкин дом. Разумеется, я придумал это с единственной целью – позлить брата, напомнить о его трагической пропаже.

Как-то вечером на майские, когда все улицы были увешаны красными флажками, а на тротуарах валялись лопнувшие воздушные шарики, я с торчащими из авоськи бутылками «Жигулёвского» направлялся к себе в подвал. Ещё издалека я удивился, заметив двух стоящих у входа мужчин, которых явно на убеждала оставленная мною записка «Закрыто на праздники». На решивших справить малую нужду они не походили – слишком уж приличные костюмы и плащи. Может я всё-таки пообещал кому-то выполнить заказ?

Подойдя, я признал в одном из мужчин археолога Лейпунского. Второй был невысокий, губастенький; его голову покрывала серая шляпа, в руках – портфель.

– У нас к вам разговор, – объявил Лейпунский. – Нельзя ли побеседовать в мастерской? Сегодня нас там никто не побеспокоит?

Мы спустились, и расселись за столом, где грудой лежали сломанные фотоаппараты (их по ошибке доставили мне, вместо кружка в Доме пионеров).

– Желаете увидеть, как расступились воды Красного моря? – улыбаясь, спросил спутник Лейпунского и снял шляпу. Волосы на его голове действительно разошлись к ушам двумя густыми рядами, обнажив блестящую прогалину. – Разрешите представиться – Арон Эммануилович Голубчик, сотрудник краеведческого музея Биробиджана, в недавнем прошлом – раввин. Я изучил найденный вами артефакт и немедля приехал в Москву, потому как вы в большой опасности.

Я взглянул на Лейпунского, и тот весомо кивнул.

– Подскажите, тут что-то менялось за последние годы? – спросил Голубчик, осматриваясь. – Я имею в виду большое зеркало. Оно здесь было?

– Когда-то висело напротив входа. Я глядел через него на посетителей, чтоб не отворачиваться от стола. Потом меня лишили части площади и зеркало пришлось убрать.

– Всё ясно, – жутковато улыбаясь проговорил Голубчик. – Значит вы, сами того не понимая, соблюли ещё одно условие.

– Да о чём вы говорите? – не выдержал я. – Какие условия? Что за опасность?

– Для начала я хотел бы взглянуть на оригинал. Та бумага с заклинанием – она всё ещё у вас?

Я вынул из тайника в «зингере» пожелтевший лист и передал бывшему раввину. Тот вгляделся в текст – сначала с одной стороны, затем с другой. И указывая пальцем на сгиб, сказал:

– Вот, видите эти стёртые слова на немецком? Тут написано «большое зеркало».

Я вновь повернулся к Лейпунскому с требованием объяснений.

– Всё дело в том, что ваш брат – не тот, кем его считают, – сказал археолог. – Странно, что вы до сих пор не догадались. Почему вы тогда соврали, что не читали заклинание? Или это был он, а не вы?

– Я понимаю… я сам вызвал его. Как не понять? Но мне всё равно, жив он был до этого или восстал из мёртвых. Мой брат-близнец со мной – это главное.

– Вы ошибаетесь, – сказал Голубчик. – Не знаю, жив ли на самом деле ваш брат. Но эту существо – точно не он. Это – доппельгангер, двойник, вытащенный вами из зеркала. Поверьте, заклинание именно об этом.

– Странно, что вы до сих пор не догадались, – повторил Лейпунский. – Он же ваша «обратная» копия.

Я подумал о Роберте, и мне вдруг стали очевидны некоторые детали. У Роберта, как и у меня имелась родинка – только не на правой щеке, а слева. Залысины у него тоже были неравномерны, но в «зеркальном отображении». И хромали мы на разные ноги, хотя в детстве – я точно вспомнил – оба хромали на правую.

Голубчик заулыбался, определив, что пелена наконец-то сошла с моих глаз.

– Теперь об опасности, которая вам угрожает, – как-то ласково произнёс он. – По сути доппельгангер – пустое место. Но он постепенно восполняет это, отнимая вашу жизнь. Поверьте, дорогой мой, скоро он заберёт всё. И вы сами опустеете. Об этом не сказано в комментариях, но я знаю. И мои далёкие предки об этом знали. Двойник очень опасен, от него необходимо избавиться. И как можно скорее, пока его чаша окончательно не перевесила.

Некоторое время мы молчали. Бутылки «Жигулёвского» в сползшей авоське стояли с краю стола – совершенно неуместные в такой ситуации.

– Я что должен его убить? – спросил я.

– Зачем же убить… – улыбнулся бывший раввин. – Избавиться…

Он выложил из портфеля на стол несколько предметов: бумажный свиток, намотанный на две маленькие скалки, дудку из бараньего рога и склянку с медной крышкой.

– Тело двойника следует обмазать этим, – Голубчик пододвинул склянку ко мне.

– Что это?

– Эту смолу добывают в Эфиопии и Аравии дважды в год – весной и осенью. Весенний сбор применяют в ритуалах с живыми, а осенний… сами понимаете. Древние египтяне обмазывали ею покойника – как считается, для бальзамирования, а на самом деле – чтоб препятствовать проникновению злого духа.

Я повертел склянку. Содержимая в ней смола была мутно-янтарная и вязкая.

– И где я должен это сделать? В бане?

– Здесь, в мастерской, – Голубчик обвёл вокруг себя руками. – Вы его обмажете, я в это время прочитаю заклинание, а Лев Борисович будет трубить в шофар. Только зеркало нужно вернуть на стену. Оно сохранилось?

– Тут, в кладовке.

– Отлично. Повесьте его. И давайте определимся с датой. Ближайшая, что подходит – первый четверг следующего месяца. В полночь. Как вам?

Я пожал плечами.

– Что четверг, что среда… Не представляю, как мы это осуществим. Как заманить Роберта сюда, как его… скрутить, связать?

– В этом можете положиться на нас, – деловито заявил Лейпунский. – Мы что-нибудь предпримем. Вы же сохраняйте вид, будто ничего не происходит. Даже старайтесь не думать об этом. Он уже перенял многие ваши черты и может легко догадаться по поведению. Главное – явиться сюда в условленное время. Связь держите через меня. И дайте, пожалуйста, запасные ключи от подвала.

Лейпунский с Голубчиком засобирались. Прежде, чем они ушли, я спросил бывшего раввина:

– Вы говорили, что я опустею. Что это значит?

– Трудно сказать наверняка. Может быть вы останетесь живы, а может исчезнете. Но все ваши жизненные силы, талант, здоровье, обаяние – всё достанется ему. Вы плохо закончите, дорогой мой.

Оставшись один, я открыл бутылку «Жигулёвского», но пить не стал. Двойник отнимает жизнь, и моя склонность к спиртному – ещё один шаг к саморазрушению. Я мысленно поклялся, что больше ни в чём не уступлю Роберту, буду сопротивляться до конца. До его конца.

Время до назначенной даты тянулось нестерпимо медленно. Я совершенно не мог сосредоточиться на работе, однако продолжал принимать заказы, чтоб не возникли подозрения. Несколько клиентов даже пожаловались на