Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

– Не выношу важные разговоры на голодный желудок, – сказал Лейпунский.

– А я не ем, когда волнуюсь, – признался я.

Мы всё-таки выпили кофе и съели по булочке.

– Почему у вас трость? – поинтересовался он. – Ранение?

– Я не воевал. Нога увечная с рождения.

– Прекрасно… – почему-то сказал он и отставил на полку стаканы с кофейником. Освободившееся место занял найденный мною лист.

– То, что вы отыскали… неожиданно, – проговорил Лейпунский. – Судя по всему, на древнееврейском написано какое-то заклинание. А с другой стороны – его перевод на немецком. И некоторые комментарии.

– О чём это заклинание?

– Не представляю. Там только звуки, определённого смысла они не имеют. Можно принять за тарабарщину, но… Знаете ли, в древнееврейском алфавите каждой букве кроме звука, предписано число, а также мистические значение. Немецкий текст – точнее, первая его часть, – воспроизводит звуки этого заклинания. А дальше, как я уже сказал, – комментарии.

– Какие именно?

Лейпунский достал из стола блокнот и всмотрелся в собственные каракули.

– Там написано, что заклинание необходимо читать в полдень того дня, когда установленное вертикально яйцо не падает. Считается, что это день весеннего равноденствия. Что-то об этом есть в древних китайских текстах. Видимо и евреи в такое верили.

– Разве это возможно? – удивился я.

Лейпунский пожал плечами.

– Никогда не проверял. Почему бы и нет? Попробуйте. Двадцатое марта уже скоро.

– Попробовать что? Поставить яйцо или… прочитать заклинание?

– Решать вам. Вы обнаружили артефакт.

– А сами попробовать не хотите?

Лейпунский посмотрел на меня умоляюще.

– Послушайте… Я ученый. Для меня тут совсем другой интерес. Кстати, если не возражаете… Я сделал фотокопии. Сам лист вы можете забрать. Только не выкидывайте, ради всего святого, и не кладите под селёдку. Я продолжу работать с ним. Некоторые слова непонятны. Вот тут, кажется, написано «wunsch» – «желание».

– Желание?

– Или «воля». А на сгибе, совсем стёрлось… Как что-то узнаю, позвоню. И вы уж, будьте добры, не теряйтесь.

В тот же вечер я попробовал установить куриное яйцо вертикально. Ничего у меня не вышло. Даже когда я сварил его и повторил эксперимент, яйцо неизменно скатывалось на бок. Я сильно засомневался, что этот фокус можно проделать даже в какой-то особенный день. Тамара смеялась, наблюдая за мной и удерживала себя за живот – в то время она была беременна твоей тётей Риммой.

Наступил март. Газеты писали о происходящих в Чехословакии событиях. Там случился политический кризис. По всей стране бушевали многотысячные митинги и стачки. Министры подавали в отставку. Президент утвердил новый состав правительства, где большинство постов заняли коммунисты. Я читал статьи и вглядывался в лица на фотографиях. Мне казалось, что кто-то из запечатлённых там людей связан с доставшейся мне швейной машинкой. Я надеялся высмотреть в чих-либо глазах страдания об утраченной тайне и обращённую ко мне мольбу – вернуть листок. Но. Разумеется, ничего подобного на лицах чехословацких трудящихся не находил.

Накануне дня весеннего равноденствия Тамара легла в роддом – всё предвещало, что она вот-вот разродится. Её поместили в знаменитый тогда роддом № 11 имени Клары Цеткин, находящийся в бывшем здании Морозовской богадельни на Шелапутинском переулке. Утром, когда твоя тётя Римма появилась на свет, я возобновил попытки установить яйцо. Запершись в мастерской, около часа пробовал поймать равновесие желтка, менял поверхности и яйца, подставлял и убирал мелкие предметы, пока, наконец, у меня не получилось. Яйцо встало вертикально и падать не собиралось. Несколько раз повторив эксперимент, я до того наловчился, что удачно поставил яйцо даже на острый конец. Закралось убеждение, что дело вовсе не в каком-то особенном дне, а в моих руках, много лет ремонтировавших мелкие предметы. Тем не менее в комментариях говорилось об этом полдне. Я решил не дожидаться следующего года, достал листок с заклинанием, сверился с написанной Лейпунским транскрипцией и прочитал всё вслух. Ничего не произошло. В мастерской тикали часы, с улицы доносился шум проезжающего троллейбуса. Некоторое время я с волнением ожидал – сам не знаю, чего – затем отправился проведать супругу.

Известие о рождении дочки заняло все мои помыслы. Я готовился к выписке Тамары, принимал подарки от родных и соседей. Мастерскую закрыл на несколько дней, повесив на дверь соответствующее объявление. Когда дочка появилась дома, я удивился: насколько она тихая. Римма почти не плакала и не кричала, хлопала своими ресничками, вертела кулачками, когда не была запелёната. Не то что твоя мама – та орала и ревела по-видимому за двоих.

Когда первые хлопоты улеглись, я отправился в мастерскую. И сразу почувствовал неладное. Дверь открывали без меня – я заметил это по небольшой щели на нижней петле. Кто это мог сделать? Запасные ключи хранились у меня в квартире, в домоуправлении и в самой мастерской. Отворив дверь, я вошёл внутрь и увидел мужчину, сидящего при свете настольной лампы – моего брата Роберта, пропавшего четырнадцать лет назад. Мы были близнецами, и даже за много лет абсолютное сходство между нами не пропало. Я словно встретил самого себя. К тому же на Роберте была моя рабочая одежда, до этого хранящаяся в шкафу – брюки, рубашка, халат и тапочки.

– Роберт?

Он поднялся, обошёл стол и обнял меня. Ощущая тепло ладоней на спине, я едва не заплакал. Мы были очень близки, как и все двойняшки. Полжизни провели вместе, а если расставались – чувствовали себя бесполезными, как правый башмак без левого. Однажды Роберт начал курить, но спустя месяц, понял, что я не поддержу дурной привычки, и перестал. Даже влюбляться в девчонок у нас толком не выходило. Должно быть нам требовались такие же идентичные двойняшки, чтобы быть равными во всём.

– Роберт, как ты здесь оказался? – я намеревался спросить о другом – как ты оказался жив? – но не решился.

Он отстранился и, удерживая меня за плечи, оглядел.

– И сам не знаю. Что-то с памятью… Просто сидел здесь и понял… что всё это твоё. Так хорошо на душе стало!

Когда Роберт пропал, нам едва исполнилось пятнадцать. В те годы мы жили с бабкой в сибирском посёлке Тельма (нашего деда направили туда для восстановления сгоревшей суконной фабрики, там в Тельме он и скончался). Роберт зачем-то пошёл в лес без меня. И не вернулся. Его искали более недели. Прочесали окрестные места. Осмотрели овраги и заводи Тельминки. Всё напрасно. В Сибири с мальчишкой могло случиться что угодно. Его мог задрать медведь, он мог навечно заплутать в тайге или сгинуть в коварных течениях Ангары. Он мог угодить под нож беглого зэка. Официально Роберта объявили пропавшим без вести, хотя мало кто сомневался в