Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Когда наступил первый четверг апреля, сильно испортилась погода. Порывистый ветер потрепал деревья и развешенное во дворах бельё. Затем выпал град. Я сидел в мастерской и, пытаясь отвлечься от мрачных предчувствий, слушал радио. Передавали репортаж о проходящем в Тбилиси Чемпионату СССР по вольной борьбе, затем концерт Рахманинова; в новостях говорили о громком судебном процессе в Чехословакии – там пятерых партийных функционеров обвиняли в антигосударственной деятельности и в поддержке буржуазного национализма. Дотерпев до вечера, я закрыл помещение и направился домой. Тамара была на дежурстве и дочку забрала с собой. Я съел оставленный ужин и начал считать минуты.

Как только окончательно стемнело, я вышел из дома и прогулялся по соседним дворам. Затем дошёл до гостиницы, рядом с которой нередко можно было встретить иностранцев – шведов, французов, китайцев, англичан – борцов за права мирового пролетариата. Книжный магазин был закрыт. В небольшом сквере около него сидели парочки. Вдоль гастронома, имевшего в нашем районе прозвище «Шланг», следовали дружинники с красными повязками на руках. Спокойный московский вечер, в нём не находилось место дьявольщине. И только у меня в голове крутились мысли о доппельгангерах, зеркалах и древнееврейских ритуалах.

Ближе к полуночи я пошёл к подвалу. Единственное оконце, как меня и просили, было плотно занавешено. Но мне показалось, что сквозь портьеру просачивается свет. Я спустился и условленным способом постучал в дверь. Мне скоро открыли. Имевший взволнованный вид Лейпунский пропустил меня внутрь и задвинул засов. В мастерской было сумрачно и душно, колыхались огоньки на расставленных по полкам свечах. Роберт – совершенно голый – лежал на двух сдвинутых столах, застеленных одеялом. Его ноги были туго перевязаны. Несколько витков верёвки прижимали тело и руки к столешнице. Изо рта торчал кляп – я распознал в нём мою скомканную верхонку. Роберт одурело вращал глазами, затем увидел меня и обмяк, будто ему всё стало ясно. На табурете в углу я заметил Голубчика. Похоже бывшему раввину было нехорошо, он откинулся к стене и тяжело дышал.

– Он ударил Арона тростью, – хрипло пояснил Лейпунский. – Ничего, кажется мы справились.

Я прошёлся по мастерской, стараясь не глядеть на Роберта. Остановился около зеркала.

– Сколько у нас времени?

– Вообще-то времени хватает, – ответил Голубчик. – До рассвета… Но лучше сделать всё побыстрее, пока нам не помешали.

– Нам могут помешать?

– Кто знает… – Отдышавшись, Голубчик поднялся. – Итак, возьмите смолу – вон там, на полке. А вы, Лев Борисович, доставайте шофар. Трубите, как я вас учил – не громко.

Роберт замычал, но подошедший к столу Лейпунский ударил его кулаком в живот.

Голубчик достал свои скалочки, развернул текст меж ними.

– Приступим! – выдохнул он. И персонально мне добавил: – Давайте, не мешкайте!

У меня тряслись руки, ходуном ходили колени. С трудом открыв склянку, я извлёк смолу пальцами и принялся обмазывать брату грудь и руки. Затем спустился ниже, обойдя пах, нанёс смолу на бёдра и голени. В носу ударял сладковато-пряный запах.

Лейпунский дудел в рог, Голубчик нараспев читал заклинание. На меня накатило ощущение, будто всё происходит во сне, но я продолжал дело: обмазал Роберту шею и лицо, насколько можно проник ладонью под спину и ягодицы. Лишь единожды мы с братом встретились взглядом, и я уловил презрение.

Ритуал продолжался не более трёх минут. Когда голос бывшего раввина, а затем и шофар смолкли, мы втроём отошли в сторону. Роберт с блестящей при свете свечей кожей по-прежнему лежал на столе.

– Когда результат? – как-то излишне требовательно спросил Лейпунский.

– Не знаю, – Голубчик пожал плечами. – Думаете, я когда-либо делал такое? По моим представлениям всё уже должно было свершиться.

– Не нравится мне всё это, – шёпотом признался я. – Может я плохо его обмазал?

Голубчик поводил головой.

– Смола – вспомогательная часть ритуала. Дело в чём-то другом.

Меня вдруг пронзило чудовищное сомнение: что если лежащий на столе человек действительно мой брат, а никакой не доппельгангер? Я поверил каким-то сумасшедшим и занимаюсь чёрте-чем! Усилием воли я прогнал эти мысли.

– Похоже, нужно было сразу действовать по моему сценарию! – прошипел Лейпунский и вынул из-под пиджака пистолет. Это был трофейный «Вальтер Р38».

– Давайте подождём! – взмолился Голубчик. – Вдруг всё сработает?

– Не сработает! – убеждённо ответил Лейпунский.

Я попятился, не веря своим глазам. Сейчас бывший раввин и археолог скорее напоминали отъявленных бандитов из криминальной ленты.

– Вы что хотите выстрелить в него? – ужаснулся я.

– Не в него, – сказал Лейпунский. – Тут есть две версии. По одной следует выстелить в его отражение. А по другой – в вас.

– С ума сошли?

– Не бойтесь. Умрёт двойник, а не вы.

– С чего вы всё это взяли?

– Долго объяснять. Нужно завершить начатое. Кто-то наверняка услышал шофар, могли вызвать милицию. Или ещё что. А если этот… – археолог кивнул на Роберта, – …если он останется жив, то начнёт мстить нам.

Я отступил к выходу, не спуская глаз с оружия в руке Лейпунского.

– Ну знаете!.. Я в этом участвовать не буду! Не таким способом. Можете стрелять, если хотите!

– Хочу? – Лейпунский визгливо хохотнул. – Как будто это мне, а не вам надо! Забыли? Мы тут ради вас! Вас спасаем!

– Да делайте, что хотите!

Я кинулся к двери, отодвинул засов и выбежал из подвала.

– Вы просто трус! – крикнул мне вслед Лейпунский.

Апрельская ночь была холодна, к тому я же полностью взмок во время ритуала. Запинаясь в темноте обо всё подряд, я добрёл до дома. Там бухнулся на диван, и до утра меня трясло.

Вернувшаяся со смены жена увидела меня лежащего в одежде и прошептала дочке: «Папа очень устал», – так она обычно говорила, когда я заваливался спать пьяным.

Затем я пошёл в душ: жизненно необходимо было переодеться и смыть с себя запах смолы. После выпил две кружки горячего чая, но они не растопили мерзлоту у меня внутри. Похоже, я действительно становился пустым, не живым.

Приближался обед, а я всё ещё не отправился на работу. Как я мог пойти туда, после случившегося? О том, чем всё закончилось, я даже старался не думать. Наверное, скоро всё само разъясниться. Возможно придёт Роберт, или явится милиция… Однако всё произошло вопреки моим ожиданиям. Соседи передали, что на улице обо мне спрашивает какой-то человек. Выйдя из дома, я увидел стоящего возле тополя Лейпунского. На нём был тот же пиджак, что и вчера.

С полминуты мы неприязненно глядели друг на друга. Лейпунский закурил папиросу – ранее я не замечал за ним такой привычки. Сделав несколько затяжек, он посмотрел вдаль и спросил:

– Знаете, где он работает?

– Конечно, – сухо отозвался я.

– Прекрасно.