Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

Ходили слухи, что младшего воеводу, Ярена-Ястреба, смерти предали той же осенью – но казнили по-воински, с почетом. Другие баяли – сослали в пограничье, где сразила его не то стрела, не то холера, третьи – что выжил он и страх на врагов наводит лютый по сей день.

Прошедшей зимой умер от старых ран Всеволод Суровый; теперь шел первый год правления князя Мстислава.

– Вот как… – прошептал гость.

– На все воля Владыки. – Отец Даниил отошел ненадолго и вернулся, неся сундучок с бритвенным прибором и монету на шнуре. – Когда впервые ты ко мне в дом пришел, удивился я – отчего бороды не носишь. Сейчас-то сходство ясно видать… – Он взглянул на отчеканенный на серебре профиль, на гостя и вложил монету тому в ладонь. – Раз вернулся ты, значит, так нужно. Только что теперь делать будешь?

– На могилу колдуну кланяться пойду. За себя, за Яра… Есть у колдуна могила?

– Есть… За оградой.

– Потом сыновья твои меня землю пахать научат, – сказал Николай с неприятной усмешкой. – А я их – оружие держать. Согласен, Глеб Данилыч?

– Добро! – Глеб, ничуть не стесняясь того, что подслушивал, втащил в дом кадку со снегом.

Отец Даниил взглянул на сына, на Николая. Вздохнул:

– И никак без этого?

– Никогда мир долго не длится. – Николай прикрыл глаза. – Не Мстиславу это изменить. Быть с году на год новой войне. Не пересидите…

– Молитвы небесам угодны, но мудрый человек сам себе и другим Заступник, – степенно сказал Глеб. – Сам же учил, отец.

Священник промолчал.

В десяти верстах над топями бушевала гроза, донося рокот грядущих битв, но пока уютно трещали в печи дрова, и вился над крышей дымок, устремляясь в небо.

Скоро вы опустеете

Денис Гербер

Дорогой внук (или же тот мерзавец, которому отсутствие совести позволяет читать чужие письма)! Знаю, при жизни я слыл выдумщиком и чудаком, оттого-то излагаю свою историю письменно, да ещё и в предсмертном послании, надеясь, что кончина моя послужит хоть какой-то гарантией правдивости. Что поделать, люди больше доверяют бумаге и мертвецам, нежели устам живых.

Речь пойдёт не столько обо мне, сколько о моём брате, который, как ты, наверное, слышал, дважды пропадал без вести. Дважды!.. Но начать придётся со швейной машинки – того самого «зингера», до сих пор (надеюсь, до сих пор) хранящегося в кладовке моего дома. Дочитав это письмо, я уверен, ты заглянешь туда и проверишь – на месте ли она.

Машинка эта попала ко мне в руки в 1947-м. Её принёс в мастерскую Григорий Дворцов – в прошлом, как сам он рассказал – стрелок-радиотелеграфист 55-й танковой бригады 7-го гвардейского корпуса. 9 мая 1945-го, когда война, казалось бы, окончилась, войска Красной армии, штурмом брали Прагу. Сопротивление фашистов было быстро сломлено. Утром советские танки вошли в город с северо-востока, а к полудню уже овладели центром. Немцы небольшими отрядами сдавались в плен. Там-то, в сердце чехословацкой столицы, на развалинах у гостиницы «Аврора» Григорий Дворцов и приметил этот «зингер». Лежащая в обломках швейная машинка показалась ему сокровищем. Серебром блистала игла и механизмы, переливались золочёные узоры на лакированном корпусе. Ручка и маховое колесо – будто выполнены из чёрного коралла. Улучив свободную минуту, Дворцов дошёл до развалин и подобрал сокровище.

Не знаю, возможно он выдумал эту историю, а на самом деле заполучил трофей у какого-нибудь жителя Праги или присвоил имущество мертвеца. Признаваться в таком всегда неприятно. Пока он говорил, я не думал об этом. Я в это время осматривал «зингер», проверял его состояние. Машинка была в порядке. После смазки она заработала как новая и даже лучше.

– Что вы хотите, чтоб я сделал с ней? – спросил я. – Тут не требуется ремонт.

– Хочу, чтобы вы её купили, – пояснил он. – Мне очень нужны деньги.

Подумав, я назвал сумму, и Григорий Дворцов согласился, попросив только о возможности выкупа через неделю. Он так и не явился. Ни через неделю, ни через год. В последствии я даже пытался отыскать его, но тщетно.

«Зингер» остался у меня. Покупатели на него не находились, и скоро машинкой начала пользоваться Тамара – она тогда выполняла нехитрые швейные заказы: постельное бельё, шторки и прочее. Машинка справно работала около года, а затем у неё разболталось крепление. Тамара попросила меня подремонтировать кормилицу. Вечером в мастерской я осмотрел «зингер» и понял, что само крепление целое, а деревянный корпус рядом с ним треснул. Я заклеил трещину, проверил остальные места и только тогда обнаружил тайник в перегородке. Под тонкой фанерой скрывалась полость размером с небольшой портсигар. Оттуда я извлёк пожелтевший от времени лист, сложенный вчетверо. С одной стороны лист был исписан чернилами (текст вроде-бы на немецком, – определил я). Другую сторону покрывали непонятные мне знаки – что-то среднее между иероглифами и арабской вязью.

Я не знал, как поступить с находкой. Что-то подсказывало, что тайна содержащаяся там важна, её не следует раскрывать кому-попало. Даже с Тамарой я не поделился.

Около месяца меня донимали мысли о содержании текста. Может это любовное послание? Или инструкция по пользованию машинкой? А может какой-то секрет портняжного мастерства? Иной раз я просыпался в холодном поту: мне казалось, что тайна раскрыта, но окончательно придя в себя, я обнаруживал насколько ничтожны и глупы мои догадки.

Наконец я вспомнил, что в соседней многоэтажке живёт археолог Лев Борисович Лейпунский и решил показать находку ему. Наше с Лейпунским знакомство исчерпывалось двумя встречами: первый раз он приносил мне на ремонт часы, второй раз – забирал их. Он несколько удивился моему визиту, но как только увидел пожелтевший лист, забыл обо всём. Спустя несколько минут Лейпунский подтвердил: текст с одной стороны действительно немецкий.

– Сложно сказать, что именно, – проговорил он, обтирая платком лоб. – Вначале какая-то белиберда… А дальше… Местами всё стёрто, сами видите. Можно, наверное, по контексту догадаться. Кроме тех слов, что на сгибе – их совсем не понять.

Он перевернул лист. Поправил очки, сползшие на кончик носа.

– А тут, насколько могу судить, древнееврейский. Возможно – финикийский. Вы можете оставить это на несколько дней? Потребуется время, чтобы разобраться.

Мы обменялись телефонами. Я дал ему номер мастерской, он – свой домашний. Лейпунский разбирался больше недели. Я уже потерял терпение и собирался первым идти на контакт, когда телефон в мастерской зазвонил.

– Приходите в восемь, – сказал Лейпунский в трубку, и тут же зазвучали гудки.

Он подготовился к моему визиту. В его кабинете на откидной доске секретера стоял благоухающий кофейник, стаканы в латунных подстаканниках и