Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

– Уходи, – повторил Ярен. – Я в долгу перед тобой за то, что на службу взял, и буду перед князем вместо тебя держать ответ. Сохраним тайну. Мир сохраним. Олег, будь он жив, так бы и повелел. Спаси девчонку… Себя спаси. А мне теперь все одно жизни не будет. Я своего убил… Не по совести, но по закону ведь Сабур прав был. А кто мы без закона? Поспеши!

Мгновение Старший стоял недвижим, страшен. Затем снял с груди шнур с монетой и бережно положил на опрокинутый чан; а после подхватил с рук священника хнычущую девчонку и бросился к дальним дверям.

– Не этого я хотел, когда забрал ее от Анисьи, – с горечью сказал отец Даниил. – Теперь все зря…

Ярен покачал головой:

– У нее будет другая жизнь, отче. Но жизнь. Небеса жестоки, земля сурова… Все милосердие – в нас. Здесь. – Он стукнул себя кулаком по груди. – Ты дитя пожалел, и чаруски пожалели… Лишь его никто не пожалел. – Ярен заставил себя взглянуть на мертвого колдуна. – Как и он – никого… Ты ведь ученый человек, отец Даниил. Скажи, есть в твоих книгах ответ – для чего мы живем?

– Так угодно Владыке, – сказал священник. – А помыслы его смертным неведомы.

– Вели сыну, чтоб помалкивал. – Ярен указал на колонну, за которой прятался Глеб. – И подтверди на людях, что Старший один в болота пошел, во искупление грехов нечестивого своего подручного. Остальное я сам придумаю.

– Храни тебя Владыка, – прошептал священник.

Ярен примерился и отсек колдуну голову. Все в отряде недолюбливали или открыто ненавидели набакла, и потому готовы были поверить в любую ложь: хоть в его сговор с чарусками, хоть в наложенное на Олега и Богдана проклятие… Поверить или хотя бы сделать вид. Вернуться в Изор и предстать перед Всеволодом, который не был бессмысленно жесток. Лишь кому-то одному предстояло ответить за все.

Ярен потянулся за брошенной Старшим монетой, но, передумав, оставил ее на месте.

С окровавленной саблей в одной руке и отсеченной головой в другой он прошел через темный церковный зал – мимо образов, мимо мертвых товарищей и строгой матери, склонившейся над младенцем, – и вышел на крыльцо к «ястребам» и гребневцам.

– Слушайте меня! – Ярен высоко поднял голову Сабура и встряхнул. Кто-то вскрикнул; все разом обернулись к церкви. – Слушайте меня и примите покаяние мое. По глупости нашей мы были обмануты…

Из церкви вышел отец Даниил и встал сзади.

Ярен говорил; накрапывал дождь, смывая с его рук кровь и господню воду.

* * *

Николай бежал. Нагрудник и оружие он бросил у реки. Девчонка больше не хныкала, жалась к нему, как звереныш, до крови впившись ногтями в плечо через рубаху. Лес поглотил их двоих, точно трясина брошенный камень. Под ногами хлюпало…

Гребнево осталось далеко за спиной. Река разделилась на множество ручьев, петлявших по лесу.

– Пришли. – Николай усадил девочку на поросший мхом пенек около торфяного озерца. Раздевшись до пояса, укутал в свою рубаху. – Как тебя звать?

– Каська, – пискнула девчонка, когда он уже отчаялся дождаться ответа.

– А я уж думал, ты говорить не умеешь. – Он через силу улыбнулся. – Скажи, Каська, скоро ли твои подруги-лягушки к нам придут?

Девочка кивнула:

– Скоро.

Николай вскочил, озираясь. Но никого не увидел рядом – только мелькнули в ветвях черные перья. Вороны – не вороны, птицы – не птицы…

– Наблюдает Навь. Слушает, – прошептала девочка. – А ты… Ты плохой человек?

– Плохой. – Николай сел на землю. – Людей не уберег, отцу долг сполна не выплатил… Но тебе вреда не причиню. Одна у нас, Каська, беда: тебе она мать по крови, а мне – мачеха… Обоих нас убить хотела, да не смогла.

– И тебя? – спросила девчонка недоверчиво. – Но ты большой. Сильный.

– А раньше был маленький. Схватили меня за ноги – и разбили голову о печь. – Он коснулся шрама на темени. – Но я выжил; потом отец меня нашел и взял под защиту… А тебя некому защитить было, кроме ведьмы да нелюдей. Теперь вот, я с тобой сижу. Нелюдь та, что за тебя вступилась, брата моего убила; но Олег и тебе был брат! И мы с тобой вроде как не чужие… – Он вздохнул. – Не твоя вина, Кася, что все так плохо вышло. Лучше тебе будет позабыть обо всем.

– И тетку Анисью, и батюшку забыть? И Глеба, и Люда? – Девочка взглянула испуганно. – Не хочу.

– Так нужно, – сказал Николай.

В лесу было тихо, только плескала в озерце вода.

– Нужно, слышите меня?! – Он повысил голос. – Заберите девочку и не отпускайте назад! Ей нельзя к людям. И вам нельзя. Иначе быть беде…

Рядом раздались легкие шаги. Златовласые женщины в сплетенных из тины платьях появлялись из ниоткуда: одна подхватила Каську, и та засмеялась заливисто. Другие окружили Николая: «Идем… идем», – шелестело вокруг. Он послушно встал. Чаруски были прекрасны, от их плавных движений внутри просыпалось влечение – но ни одна девушка не дозволяла к себе прикоснуться. Лишь кружили они вокруг, увлекая к озеру… Навстречу из воды уже поднималась та, что казалась краше прочих, однако красота ее была иной. То была не девица для утехи, но мать; в золоте ее волос блестело серебро.

– Сберегите девчонку, – прошептал Николай, опускаясь на колени. Сереброволосая чаруска коснулась губами его лба. Стало тепло, спокойно…

Глаза его закрылись, и воды озера сомкнулись над ним.

Эпилог

На дворе стояла ранняя весна.

Когда в дверь забарабанили, отец Даниил у окна пил чай с баранками.

– Отче, открой! Подмога нужна! – За дверью не унимались.

Прибежал Глеб, отворил засов.

– Тут, отче, дело чудное… – Дыша паром, Митяй с братом ввел в дом тощего, заросшего мужика, закутанного в Митяев полушубок. – Подобрали пришлого у реки. Имени своего не помнит, но тебя назвал.

– Глеб, натопи снега и воды подогрей! – велел отец Даниил. – А тебе, Дмитрий Иваныч, спасибо за доброе дело. Отогреем да разузнаем, кто таков…

Чужака укутали в два одеяла и усадили к печи. Пока Глеб и Митяй набирали снег, отец Даниил сел рядом.

– Как?.. – спросил он шепотом. – Уж и не думал я, что вернешься… Николай Всеволодович.

– В тину запутанным, в лед вмороженным… Так и лежал на дне, – просипел гость. – А теперь отпустили. Долго меня не было?

– Долго. – Отец Даниил помолчал. – Много воды утекло…

Больше пяти лет минуло с той поры, как въехал в Гребнево «ястребов четвертак», да так и уехал ни с чем.