Рассказы. Темнее ночи - Андрей Миля

излил бы на набакла накопившийся гнев, который не смел обрушить на священника. Но Сабур промолчал. Суженные глаза его были глубоки и пусты, как небо над набакальской степью; отраженной свечой плясали в них огоньки костров.

– Пройдите с моими людьми по дворам, – обратился Старший к отцу Даниилу. – Нужно собрать всех крепких мужчин, с любым оружием, чтобы с рассветом явились к церкви. Дело богоудное, вот и поможете.

* * *

Три часа кряду Ярен спрашивал, отвечал, отдавал приказы. Разговоры с гребневцами оставляли во рту привкус горечи. Люди, памятуя о судьбе справника, не смели роптать, но страх и неприязнь пропитали воздух.

– Слыхал я от матушки, чаруски днем – обычные девицы, – почесав в затылке, заявил Митяй, младший из двух гребневских кузнецов. – Так что же мы, баб рубать будем?

– А душить мальцов твоих придут – станешь под юбку заглядывать, баба заявилась или кто? – одернул кузнеца Ярен.

То, что девы-лягушки могли выглядеть точь-в-точь как обычные девицы, тревожило и его. Иные женщины по уму и хитрости своей стоили десяти мужчин, однако воевать с ними Ярену прежде не приходилось, и он бы немало отдал, чтобы не пришлось и впредь.

Гребневцы – те бы вовсе предпочли забыть обо всем. Но кто смел осудить их за малодушие?

В дом справника Ярен вернулся на закате. Старший уже лег и велел не тревожить. Сабур навел защитные чары, Богдан поставил часовых – вся работа была сделана.

Сам ветеран сидел на лавке у стены. Изящная фарфоровая чашка в его жилистой руке смотрелась нелепо, а чай в ней, против ястребова закона, был изрядно разбавлен брагой: хмелем разило за три шага.

– Старшему доложишь или голову отсечешь, Яр? – Богдан, завидев его, только ухмыльнулся. – Или со мной выпьешь?

– Сам докладывай. – Ярена больно резанула обида: за себя, вынужденного исполнять долг палача, за отряд, все чаще служивший орудием для козней, за Старшего, неспособного помешать несправедливости.

Он развернулся и хотел уйти в дом, но Богдан окликнул:

– Погоди! – Ветеран подвинулся, освободив место. – Не злись, сядь.

Ярен сплюнул в сухую траву, вернулся и сел.

– Так-то. – Богдан улыбнулся ему, теперь уже безо всякой насмешки. – Посиди, Яр, отдохни. Довольно тебе закон сегодня сторожить: не пропадет он, закон.

– Это мы без него пропадем. – Ярен принял чашку из рук Богдана и пригубил, вкус оказался неприятный, кисло-горький. – Простой люд уже в нас разбойников видит.

– Что с того? Двуликий Заступник – он, если отца Даниила послушать, и жертва, и разбойник; и охотник, и дичь, – тихо сказал Богдан. – И повелитель, и слуга. Князь правит смердами, но и сам служит смердам, держа за них перед Владыкой небесным ответ. Удобна князьям такая вера! И нам удобна.

– Ты прав, а все одно зло берет. – Ярен отхлебнул еще, чувствуя, как понемногу начинает отпускать. – Думаешь, все взаправду тут случилось так, как священник говорит? Сабур чарусок близко чует – но болота отсюда в десяти верстах… Отчего бы нелюдям вокруг Гребнева крутиться, княжича тут поджидать? Ходят вокруг, но сельчан не трогают. Только заезжих.

– От века здесь нелюдь знать о себе не давала, мирно жили. – Богдан нахмурился. – Зря Николай сразу затеял сечу. Надо бы еще поспрашивать, посмотреть. Потом-то возврата к миру не будет.

– Старший сам на себя не похож, с тех пор как тело Олега увидел, – сказал Ярен. – Он княжича сызмальства знал; любил, как младшего брата…

Богдан взглянул многозначительно. Ярен открыл было рот, чтобы задать прямой вопрос, – и захлопнул.

Слухи про Старшего ходили всякие, но о некоторых из них лучше было помалкивать.

– Пойду я. – Ярен встал. – Спасибо!

Богдан только хмыкнул, отхлебнув бражки.

Ярен вернулся в дом, растянулся на хозяйском матрасе и почти сразу уснул.

Сон пришел глубокий, но муторный: в платье цвета болотной тины танцевала вокруг костра княгиня Инга; распущенные волосы на ее голове извивались, собирались вместо косы в тугие кольца. «Змея подколодная», – говорил Филимон, и Старший велел его казнить, но едва Ярен заносил саблю, на месте Филимона оказывался Федор-справник и кричал: «Стыд, позор!».

* * *

Проснулся Ярен от шума за окном. На ходу перепоясываясь саблей, вышел во двор. Уже светало, у ворот собралось полдюжины «ястребов».

– Что тут? – спросил он охриплым со сна голосом. Предчувствие беды превратилось в полную уверенность в ней.

Люди молча расступились.

Филимон лежал в трех шагах за воротами, с посиневшим лицом и красной полосой на шее. Подальше, на углу, стояли Старший и Сабур, у ног их распростерлось еще одно тело.

– Гнев господень, как же… – прошептал Ярен, подойдя. Удавкой Богдану отрезало пальцы на обеих – родной и деревянной – руках. Но лицо ветерана было почти не обезображено удушением; будто спал он не смертным сном, а самым обыкновенным. Распахнутые глаза смотрели в небо.

Догадаться о том, как все случилось, было не сложно. Стоя в свою очередь на часах, Богдан нарушил приказ и вышел за ограду. Филимон отправился за ним и тоже далеко не ушел… Но зачем?

Для такой глупости должна была быть веская причина.

– Сильно вчера напились? – отрывисто спросил Старший. – Не отнекивайся, люди видели.

– Да мы не прятались и, считай, не пили, – сказал Ярен. – Но даже во хмелю он был осторожнее любого из нас. Все знают.

Старший сжимал и разжимал кулаки.

– Знаю, – сказал он не глядя. – Как закончим – по закону за пирушку ответишь, Ярен. Ибо кто мы без закона?

Сабур топтался рядом, попеременно глядя то на Старшего, то на тело.

– Прикажи! – с нажимом попросил он. – Разреши провести допрос. Богдан все одно мертвый. А других спасешь… Отдай приказ!

Старший развернулся и, ухватив колдуна за ворот, одной рукой приподнял над землей:

– Даже думать о том не смей! Набакальский выродок! – С чудовищной силой он швырнул Сабура оземь.

– Отдай приказ! – Колдун, не пытаясь встать, взглянул на Старшего снизу вверх. – Если всю правду не вызнаем – плохо кончим: не болотницы порешат, так у Всеволода впадем в немилость. Разреши…

– Нет! Попробуешь еще раз скверной моих людей, живых или мертвых, замарать – сам тебя убью. – Старший сплюнул в грязь.

И ушел.

Сабур поднялся, отряхиваясь; в поисках поддержки посмотрел на Ярена – но тот отвел взгляд, опустившись на колени около тела.

– Прими, Заступник, душу в чертог небесный, – прошептал он и закрыл мертвецу глаза. – Прощай, друг.

Тишина рассветных сумерек саваном лежала над Гребневом. На пожухлой траве блестела роса.

– Ты же понимаешь, Ярен. – Голос Сабура звучал просительно, почти жалко. – Ложь и тайны повсюду! Не вошли бы чаруски в село, если б не зазывали их сюда. Знаю,