Рассвет русского царства. Книга 6 - Тимофей Грехов

Я медленно опустился обратно на стул, который пришлось поднять. В голове всплыли события последних минут, когда я их видел живыми… Любава, что пыталась спасти сына, а потом смотрела на меня с такой ненавистью… и Ратибора, который дрался до последнего.

— Перед смертью, — голос княгини стал тише, — с моего разрешения им принесли хорошей еды. Мяса, хлеба, фруктов. И кувшин с вином. Отравленным вином. Их поместили в одну из дальних спален в казематах, которую окружали доверенные люди моего брата. Я дала им возможность уйти без позора. Не предавая их смерти на площади при народе. Не под топором палача, не на дыбе. Они ушли безболезненно, просто уснув в объятиях друг друга. Это все, что я могла для них сделать.

В комнате повисла тяжелая тишина.

— Их уже похоронили? — хриплым голосом спросил я.

— Да, — кивнула Мария Борисовна. — Рано утром, ещё до того, как началась служба по моему мужу.

— Как самоубийц? За оградой? — тут же спросил я.

— Нет, — она покачала головой. — Их души отпел священник. Я распорядилась. Хоть они сами выпили вино, но все же это была казнь. Вынужденная мера. Самоубийством это считаться не может, Бог видит их сердца и мою руку в этом.

Она замолчала и посмотрела на меня пытливо.

— Осуждаешь?

Я отвел взгляд, думая, что сказать. Осуждаю ли я? По-человечески, да, это чудовищно. Убить родителей своего любовника, деда и бабку своего ребенка. Но политически…

— Не знаю… — честно признался я, путаясь в мыслях. — Нет… по идее, я шел к тебе просить о снисхождении. Для Любавы, для Ратибора. Но я и сам понимал, что пощадить ты их вряд ли сможешь. Только сейчас я понял, что хотел переложить всё на твои плечи, но если смотреть на эту ситуацию со всех сторон, ты приняла единственное верное решение.

Мария Борисовна выдохнула, и плечи ее чуть опустились. Видимо ей нужно было услышать слова одобрения… в таком непростом выборе.

— Жаль их, — сказал я, глядя на пляшущий огонек свечи. — Они были достойными людьми. Ратибор был хорошим воином. А Любава… просто матерью.

— Поверь, и мне очень жаль, — тихо произнесла она. — Честно, не знаю, о чем я думала, когда связалась…

Она запнулась, не желая произносить имя Глеба.

— Я понял, о ком ты, — кивнул я.

Мария Борисовна судорожно вздохнула, прижав ладонь к груди.

— Это было похоже на наваждение. Словно меня и вправду околдовали. Я смотрела на него и забывала обо всём. И только сейчас, когда кровь пролилась, когда Иван лежит в гробу, я понимаю, какой опасности подвергла себя, — ее рука скользнула ниже, погладив живот с бесконечной, виноватой нежностью, — и свое дитя.

Она подняла на меня глаза, полные слез.

— Это было глупо, Дмитрий. Страшно глупо. Но теперь дороги назад нет. Мы сожгли мосты. Завтра митрополит Филипп проведёт службу и назовёт Ивана Великим князем Московским, и тогда у братьев моего погибшего мужа, у Андрея Углицкого, Бориса Волоцкого, Юрия Дмитровского и Андрея Меньшого, будет меньше шансов захватить власть.

— Ты думаешь, что они нападут? — спросил я.

— Углицкий и Волоцкий могут. И думаю они скоро придут сюда требовать своего.

— Своего? — спросил я. Как я не раз говорил, историю этих времен я знал плохо. Однако прекрасно помнил, что Иван III прославился тем, что объединил русские земли. Но как он это делал, я имел представление крайне слабое.

— Они были крайне недовольны политикой Ивана. И не стоит забывать про Лествичное право. Отец Ивана, Василий, попрал старые законы, и поставил над княжеством своего сына. Но Андрей Углицкий может потребовать возвращения, и тогда власть в княжестве перейдёт к нему. Сам понимаешь, что я этого допустить не могу.

Я ненадолго задумался. И понял, что в свете таких событий очень хорошо, что войско стоят рядом с Москвой. И если братья Ивана решатся на недоброе, у нас будет чем тут же ответить. Вот только… надо менять боярина Пронского, а поставить кого-то, кому можно верить.

— «Князь Бледный!» — пронеслась у меня мысль.

Я сделал зарубку на память обсудить этот вопрос с Марией Борисовной, ну а пока был вопрос куда важнее.

— А Иван Васильевич оставил завещание? — вдруг спросил я, вспомнив важную деталь. В истории, которую я знал, духовные грамоты были основой престолонаследия.

Мария Борисовна покачала головой.

— Нет, — ответила она. — Муж мой не думал, что так скоро умрет. Он был здоров, полон сил. Собирался жить долго, воевать Новгород, строить государство. О смерти он не помышлял, и духовную грамоту написать не успел.

— Это плохо, — сказал я. — Очень плохо. Без завещания, где черным по белому написано про передачу Великого княжения сыну и про регентство, у братьев развязаны руки. Как ты правильно сказала, они могут заявить права по старшинству рода, или просто сказать, что Иван не успел благословить сына.

В голове щелкнула опасная идея, но очень необходимая.

— Есть выход, — сказал я, глядя ей в глаза. — Дьяк мертв. Это, конечно, потеря, но в данном случае… — ухмыльнулся я.

— О чем ты?

— Подтвердить подлинность документов некому, кроме нас, — я наклонился ближе. — Надо позвать митрополита Филиппа. И самим состряпать грамоту. Духовную грамоту Ивана Васильевича. Задним числом.

Мария Борисовна удивленно вскинула брови.

— Подделать завещание Ивана?

— Да, — ответил я. — Напишем, что он передает трон Ивану Ивановичу, а регентство — тебе, до совершеннолетия сына. Митрополит заверит ее своей печатью, подтвердив, что исповедовал князя и принял эту бумагу на хранение. Скажи, кто посмеет спорить с главой церкви?

Княгиня несколько секунд смотрела на меня, обдумывая сказанное.

— Дьяк Василий Китай мертв, — продолжал я гнуть свою линию. — Больше некому сказать, писал князь что-то или нет. А печать у Филиппа наверняка найдется.

Взгляд Марии Борисовны стал жестким.

— Это хорошая мысль, — медленно произнесла она. — С такой бумагой притязания братьев Ивана в глазах людей будут необоснованными.

Она решительно поднялась и подошла к двери, где дежурил стражник.

— Эй! — окликнула она его. — Немедля пошлите за митрополитом Филиппом. Скажите, дело особой важности. Пусть бросает всё и бежит сюда.

— Будет исполнено, княгиня! — ответил рында.

Мария Борисовна вернулась к столу. Она посмотрела на пустой лист пергамента и стоящую перед ней чернильницу, словно само провидение толкало нас к этому шагу.

— Мы напишем историю сами, — сказала я, подбадривая Марию Борисовну.

Митрополит Филипп явился быстро. Мы не прождали и четверти часа, как дверь в покои Великой княгини бесшумно отворилась,