Рассвет русского царства. Книга 6 - Тимофей Грехов

Филипп выслушал внимательно, не перебивая. Лишь когда я закончил, он тяжело вздохнул и перекрестил лоб.

— Грех это, Дмитрий. Великий грех — подделывать волю покойного.

— А междоусобная война не грех? — парировал я. — Сколько душ загубим, если братья Ивана начнут престол делить? А они начнут, владыко. Ты это знаешь лучше меня.

Митрополит помолчал, разглядывая пляшущий огонёк свечи. Потом поднял на меня глаза.

— Твоя правда. Меньшее зло во спасение от большего. Да и сам я, признаться, оплошал. Должен был настоять на духовной грамоте ещё при жизни государя.

Он подошёл к столу, отодвинул стул и сел, беря в руки перо.

— Писать буду я, — сказал он, пробуя острие ногтем. — Почерк у меня схож с Ивановым. Да и руку я набил на переписке с ним.

Мы склонились над столом. Мария Борисовна диктовала основные положения, а мы с Филиппом облекали их в нужные юридические формулировки.

«Во имя Отца и Сына и Святого Духа… Се аз, смиренный раб Божий Иван, пишу грамоту душевную…» — скрипело перо по шершавой поверхности пергамента.

Суть выходила следующая. Вся полнота власти над Московским княжеством и великим столом переходила к старшему сыну, Ивану Ивановичу. В случае же кончины государя до совершеннолетия наследника, регентом и опекуном назначалась мать его, Великая княгиня Мария Борисовна.

Тут возникла заминка. Нужно было указать, кто будет представлять интересы государя в Боярской Думе.

— Пиши Алексея, — не подумав, сказала Мария Борисовна.

— Нельзя, — возразил я. — Не поверят. Иван Васильевич, Алексея, мягко говоря, недолюбливал. Знал, что тот слаб на хмельное. Если мы впишем его имя в завещание, любой боярин сразу почует подвох.

— Кого тогда? — нахмурилась княгиня.

— Василия Фёдоровича, — предложил Филипп. — Или Андрея, брата его. Они были в фаворе у покойного.

— Но они же мертвы! — воскликнула Мария.

— Вот именно! — я щёлкнул пальцами. — Это придаст документу достоверности. Иван писал грамоту, когда они были ещё живы. Он рассчитывал на них. А то, что они погибли вместе с ним, трагическое стечение обстоятельств, которое развязывает тебе руки. Ты, как регент, вольна назначить замену выбывшим душеприказчикам. И вот тут-то на сцену и выйдет Алексей.

Мария Борисовна посмотрела на меня с нескрываемым уважением.

— Хитро, Строганов. Очень хитро.

Филипп кивнул, соглашаясь, и перо снова заскрипело.

Когда последняя буква была выведена, мы отложили перо.

— Слишком свежо, — заметил я. — Бумага должна выглядеть так, словно лежала в ларце хотя бы пару седмиц.

Я взял со стола песочницу и щедро посыпал лист мелким речным песком. Подождал минуту, стряхнул. Чернила впитались, но всё равно выглядели слишком ярко.

— Свечу, — скомандовал я.

Мария Борисовна пододвинула массивный подсвечник. Я осторожно взял пергамент за края и начал водить им над пламенем, на безопасном расстоянии. Жар сушил чернила, заставляя их тускнеть, а сам пергамент приобретал едва заметную желтизну и жесткость, свойственную старым документам. Главное было не передержать, чтобы не подпалить края.

Через несколько минут работа была закончена. Документ выглядел вполне убедительно. Оставалось самое главное.

Филипп достал из складок рясы тяжёлую печать на шнурке, которую сняли с тела Ивана Васильевича. Накапал красного воска и прижал печать.

— А подпись? — спросил я. — Князь всегда подписывал сам.

Митрополит вздохнул, перекрестился ещё раз и, взяв перо, размашистым движением вывел: «Князь Великий Иван».

— Прости, Господи, прегрешения наши вольные и невольные, — прошептал он, откладывая перо.

Мы переглянулись, понимая, что другого пути у нас нет.

Глава 17

Утро следующего дня выдалось не менее загруженным, чем предыдущий день. По крайней мере именно такое ощущение у меня было, когда я вместе с Шуйским покинул его дом и снова отправился в Кремль.

В Успенском соборе было жарко от сотен свечей и дыхания множества людей. Прибавить к этому моду носить шубу даже летом, что тоже приносило не только спертый запах, но и жар.

Тем не менее служба шла своим чередом. Я стоял чуть позади Алексея, прямо за его спиной, и наблюдал за лицами бояр.

И вот настал момент истины. Митрополит Филипп вышел на амвон*. В руках он держал свернутый в трубку пергамент с висящей на шнурке печатью.

(Амвон (от греч. ἄμβων — «возвышение») — сооружение в пространстве наоса христианского храма, предназначенное для: чтения Священного Писания; пения или возглашения некоторых богослужебных текстов (ектений, антифонов, прокимнов и т. д.); произнесения проповедей.)

В храме повисла звенящая тишина.

— Православные! — голос владыки разнёсся под сводами, отражаясь от ликов святых. — Скорбь наша велика, но не должно нам пребывать в унынии, ибо Великий князь наш Иван Васильевич не оставил нас без своей отеческой заботы даже на пороге смерти!

Он развернул грамоту.

— Вот воля покойного Ивана Васильевича! Духовная грамота, писанная его собственной рукой и скреплённая его печатью!

По толпе пронёсся вздох. Я видел, как вытянулись лица у Патрикеева и Холмского. Они явно не ожидали такого поворота.

Тогда как Филипп, не обращая ни на кого внимания, начал читать.

Никто не посмел возразить. Как я и предполагал, авторитет церкви и вид великокняжеской печати сделали своё дело. Когда чтение закончилось, Мария Борисовна, стоявшая рядом с сыном, шагнула вперёд.

— Воля моего мужа для меня священна, — произнесла она, и голос её, хоть и тихий, был слышен в каждом углу собора. — Однако Господь судил иначе, забрав к себе верных слуг государевых, Василия и Андрея Шуйских, коих он нарёк своими душеприказчиками. Посему, властью, данной мне как регенту, я назначаю главой Боярской Думы и своим первым советником Алексея Васильевича Шуйского!

Алексей, заранее предупреждённый, поклонился низко, прижав руку к сердцу. Бояре переглядывались, но открыто выступать никто не решился.

Ещё вчера на поминках сообщил, что он станет председательствовать в Боярской Думе. И по-хорошему, надо было ещё в первый же день после смерти Ивана Васильевича озаботиться духовной грамотой. Но почему-то мудрые мысли приходят опосля… главное, чтобы наша была не сильно поздней…

И тут, словно в подтверждение того, что небеса следят за нами, произошло то, чего я опасался. Нервное напряжение сделало своё дело, и Мария Борисовна вдруг пошатнулась. Её лицо исказила гримаса боли, рука судорожно схватилась за живот. Она глухо вскрикнула, разрезая тишину храма.

— Началось… — прошептал я.

Рынды, стоявшие за её спиной, тут же подхватили княгиню под руки, не давая упасть.

— Дорогу! — подался я вперед, расталкивая опешивших бояр. — Лекарей! Повитух! Живо! Несите её в покои!

* * *

В спальне Марии Борисовны царил хаос, который я тут же принялся упорядочивать. Женщины-служанки метались, кудахтали, не зная за