Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

— Верю.

— В глазах других домов это и было нашим главным капиталом. Если Вейр теряет контроль — значит, он слаб. Если Вейр позволяет чувствам вмешиваться в решения — значит, домом можно манипулировать. Если рядом с Вейром появляется кто-то, без кого он становится уязвим — это уже не личное. Это брешь.

Я медленно выдохнула.

— То есть проблема не в любви. Проблема в уязвимости.

— Да.

— И поэтому Мирену убрали не потому, что она была неудобна как женщина, а потому, что стала неудобной как брешь в системе.

— Именно.

Я горько усмехнулась.

— Мужчины потрясающе умеют превращать живых людей в формулировки.

Он выдержал это спокойно.

— Да.

— И вы один из них.

— Да.

— Ненавижу, когда вы не спорите.

— Потому что тогда тебе не за что меня укусить.

— Это ужасно несправедливо.

Он чуть склонил голову.

— А ты хочешь справедливости?

— Нет. Уже хотя бы внятности.

— Тогда слушай.

Он подался чуть вперед.

Локти на коленях, пальцы сцеплены, взгляд тяжелый и прямой.

— После смерти отца дом удержал я. Не потому, что был готов. А потому что других вариантов не было.

— Сколько вам было?

— Двадцать три.

Я поморщилась.

— Прекрасный возраст, чтобы нести на спине весь этот кошмар.

— Не особенно.

— А раньше вас к этому хоть как-то готовили?

Он усмехнулся коротко.

Без тепла.

— Меня готовили быть наследником. Это другое.

— В чем разница?

— Наследнику обещают власть. Хозяину дома достается цена.

Я замолчала.

Потому что это было сказано слишком точно.

И почему-то именно теперь я вдруг увидела его иначе.

Не как мужчину, которого боится замок.

Как человека, которого однажды заставили стать опорой для всего, что рушилось, и с тех пор никто уже не спрашивал, сколько в нем самом осталось живого.

— После Мирены, — продолжил он, — в доме перестали терпеть даже намек на повторение. Любая близость хозяина к кому-то извне считалась риском. Любая слабость — угрозой. Меня с детства учили одной вещи: если кто-то становится слишком важен, либо ты держишь это под абсолютным контролем, либо теряешь все.

— И вы верили?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— До тебя — да.

Вот после этой фразы мне пришлось отвернуться к окну.

Потому что в ней было слишком много всего сразу.

И признание.

И усталость.

И опасность.

Я смотрела на серый двор внизу и собирала себя обратно по кускам.

— Это нечестно, — сказала я тихо.

— Что именно?

— Говорить мне такие вещи в комнате, из которой я уже не могу красиво уйти.

— Ты можешь уйти всегда.

Я повернулась обратно.

— Нет. Вот в этом и проблема. Вы все время делаете вид, будто у меня есть легкий выход. А его уже нет.

Он медленно выдохнул.

— Я знаю.

— Нет, Арден. Вы знаете головой. А я уже чувствую всем остальным, насколько его нет.

Пауза.

Очень тихая.

Очень близкая.

— Тогда спроси то, что по-настоящему хочешь, — сказал он.

Я посмотрела прямо.

— Хорошо. Почему вы так долго позволяли совету думать, что готовы к Лиаре?

Он ответил не сразу.

И я уже знала: вот она, настоящая цена его имени. Не в замке. Не в земле. В том, сколько раз ему приходилось поступаться живым ради устойчивого образа.

— Потому что, — сказал он наконец, — до тебя это был самый безопасный путь для дома.

— А после?

— После ты появилась.

— Очень лестно быть чьей-то геополитической катастрофой.

— Ты не катастрофа.

— А что?

Его взгляд стал темнее.

— Причина, по которой я впервые решил, что дом может пережить и другой способ держаться.

Я нервно усмехнулась.

— Это почти романтично.

— Нет. Это страшно.

— Вот это уже честнее.

Он встал.

Подошел к окну.

Встал рядом, но не касаясь.

Я чувствовала его присутствие всем боком.

И понимала, что именно так и ломаются: не от громких жестов, а от того, что кто-то стоит рядом и не отступает, когда тебе страшно.

— У моего имени есть цена, — сказал он тихо. — Она платится решениями, которые от тебя ждут другие. Отказами, которые приходится делать самому. И тем, что однажды ты привыкаешь путать долг с тем, без чего, как тебе кажется, все рухнет.

Я слушала и молчала.

Потому что сейчас не хотелось защищаться ни язвительностью, ни гордостью.

— А потом появляется кто-то, рядом с кем становится ясно, что рухнуть может и без этого, — продолжил он. — Просто внутри.

Я закрыла глаза на секунду.

Проклятье.

Ну почему он всегда говорит так, будто сначала выбивает воздух, а потом уже думает о последствиях.

— Это все еще не делает вас менее тяжелым человеком, — сказала я.

— Я и не пытаюсь.

— Жаль.

— Неправда.

Я медленно повернула голову.

— Что?

Он тоже посмотрел.

И в этот раз в его лице не было ни холодного хозяина, ни дракона, ни лорда, которого все боятся.

Только мужчина, слишком долго державший свое имя как броню.

— Мне жаль, что ты платишь часть этой цены вместе со мной, — сказал он.

Вот.

Вот это.

Самое опасное из всего.

Не сила.

Не желание.

Не собственничество.

Вина.

Потому что когда сильный мужчина начинает чувствовать вину за твою боль, это почти всегда значит, что ты уже сидишь слишком глубоко у него внутри.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего?

— Смотреть так, будто собираетесь сейчас отвечать за все поколения своего рода.

— А если собираюсь?

— Тогда у вас ничего не выйдет.

— Почему?

— Потому что мне нужен не искупающийся лорд-дракон. Мне нужен живой мужчина, который не повторит их ошибки.

Он смотрел долго.

Потом очень медленно кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Да.

— И это все?

— Ты просишь от меня меньше, чем дом. Но больше, чем я когда-либо обещал кому-то.

Я усмехнулась.

— Значит, я все-таки дорого вам обхожусь.

— Очень.

— Приятно слышать в такой форме.

— Другой у меня почти нет.

— Я заметила.

Он коснулся моей руки первым.

Легко.

Без нажима.

Просто положил пальцы поверх моих на подоконнике.

И от этого простого жеста что-то внутри меня мягко сжалось.

Потому что ночью можно целовать в полутьме, спорить, гореть, спасаться жаром и опасностью.