Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

Мужчины вроде него редко делают что-то наполовину, когда уже решились.

— Очень воодушевляет.

— А я и не воодушевляю. Я предупреждаю.

Она поставила соусник обратно.

— Иди к себе. Еду сегодня никто уже есть не будет, а тебя еще до ночи попытаются сделать либо ведьмой, либо соблазнительницей, либо отравительницей. Лучше переждать в комнате.

— Спасибо. Умеете поддержать.

— Зато честно.

— Ненавижу, когда вы все такие честные.

— И все равно слушаешь.

— К сожалению.

В смежные комнаты я возвращалась одна.

Коридоры были тихими, но не пустыми. Слишком многие уже что-то знали, слишком многие не знали подробностей и потому смотрели еще внимательнее. Я чувствовала эти взгляды кожей. Из-за закрытых дверей. Из-за углов. Из-за слишком длинных поклонов служанок и слишком коротких пауз у стражников.

В доме, где хозяина чуть не отравили за столом, тишина всегда бывает липкой.

Она не успокаивает.

Она выжидает.

У самой двери меня уже ждал Томас.

Лицо бледное, глаза круглые, будто он лично видел конец света, но пока не понял, сообщать ли о нем по всем этажам.

— Ты живая, — выдохнул он.

— Пока да. А у тебя вид, будто ты на меня уже свечку поставил.

— Я не ставил! Просто… там внизу все говорят…

— Конечно, говорят. И что именно?

Он замялся.

— Разное.

— Томас.

— Ну… что ты спасла милорда.

Я кивнула.

— Так.

— И что ты сама это подстроила, чтобы потом спасти.

Я закрыла глаза.

Очень медленно.

— Прекрасно. Отлично. Просто идеально.

— Я не верю, — выпалил он быстро. — Ну то есть я же видел… ты не такая…

Я открыла глаза и посмотрела на него.

— Спасибо. Никогда еще репутация не держалась на таком хрупком «ну ты не такая».

Он смутился.

— Я просто хотел…

— Знаю.

Я открыла дверь.

Потом обернулась.

— А еще что говорят?

Томас оглянулся по сторонам и понизил голос:

— Что милорд теперь точно сделает из тебя свою слабость.

У меня неприятно похолодело под ребрами.

— Прекрасно. А это уже кто придумал?

— Не знаю. Но это повторяют.

— Конечно. Почему бы и нет.

Я вошла в комнату и закрыла дверь.

Внутри оказалось неожиданно темно и спокойно.

Будто эта комната еще не знала, что меня уже начали судить за ужином, который я же и спасла.

Я села на край кровати и только теперь позволила себе медленно выдохнуть.

Пальцы дрожали.

Не от страха.

От перенапряжения.

От злости.

От того, что мне снова навязывали роль, которую я не выбирала: слишком важная, слишком близкая, слишком вовремя заметившая яд.

Очень знакомая женская участь — стать подозрительной ровно в ту секунду, когда оказываешься полезнее, чем удобно окружающим.

Я не знаю, сколько просидела так, уставившись в пол.

Может, десять минут.

Может, полчаса.

Время в Арденхолле вообще любило ломаться именно в плохие дни.

Стук в дверь выдернул меня резко.

Не в ту, что выходила в коридор.

В смежную.

Со стороны проходной гостиной.

Я подняла голову и сразу поняла, кто это.

Конечно.

— Войдите, — сказала я.

Дверь открылась.

Арден вошел быстро, почти беззвучно, и сразу закрыл за собой.

На нем уже не было того тихого, почти опасно живого выражения, с которым он целовал меня в столовой.

Сейчас это был хозяин дома.

Собранный. Холодный. Слишком спокойный.

Плохой знак.

Очень плохой.

— Что случилось? — спросила я, прежде чем он успел заговорить.

Он подошел ближе.

— Они собирают внутренний суд.

У меня по спине прошел холод.

— Что?

— Формально — проверку после покушения.

— Неформально?

— Тебя хотят сделать центром обвинения.

Я встала.

Медленно.

Очень медленно.

Потому что если бы вскочила резко, могла бы либо засмеяться, либо швырнуть в стену первый попавшийся предмет.

— Конечно, — сказала я. — Просто прекрасно. А зачем вообще мелочиться?

Он смотрел прямо.

— Алина…

— Нет, подождите. Давайте я сама угадаю. Удобно: новая женщина в замке, слишком быстро приблизилась, готовит еду лично, заметила яд до того, как кто-то успел попробовать, и теперь вуаля — не спасительница, а организатор с красивым алиби.

— Да.

Я коротко рассмеялась.

Безрадостно.

— У вас удивительно честный вечер.

— У меня нет времени врать.

— А у меня, видимо, нет времени жить спокойно.

Он сделал шаг ко мне.

— Я не позволю.

— Что именно? Суд?

— Чтобы тебя признали виновной.

— А если им и не нужна вина? Если им нужен только повод поставить меня под удар официально?

Он молчал.

И это было уже ответом.

Я почувствовала, как внутри все медленно собирается в жесткую, ледяную ясность.

Вот и все.

Старый узор повторялся.

Только раньше на нем было имя Мирены.

Теперь — мое.

— Кто собирает этот ваш суд? — спросила я.

— Илда настояла на том, чтобы процедура была открытой только для внутреннего круга. Эсвальда там не будет.

Я прищурилась.

— Илда? Она же вроде не на стороне дома в чистом виде.

— Она на стороне выживания дома.

— То есть опять не моей.

— Не совсем.

— Очень утешает.

Он провел ладонью по лицу.

На секунду в нем мелькнула усталость.

Живая. Почти человеческая.

— Я пытаюсь удержать сразу слишком многое.

— Вот это я уже вижу.

— И?

— И мне это не нравится.

— Мне тоже.

Я вскинула подбородок.

— Тогда давайте без красивых слов. Если завтра они будут меня судить, что у меня есть?

Он ответил сразу:

— Я.

Вот после этой фразы я несколько секунд просто молчала.

Потому что это было слишком.

Слишком правильно.

Слишком опасно.

Слишком мало и слишком много одновременно.

— А если вас не хватит? — спросила я тихо.

Он подошел ближе.

— Хватит.

— Ваш отец тоже, наверное, так думал.

Удар пришелся точно.

Я увидела, как его взгляд потемнел.

Но он не отступил.

— Да.

— И?

— И я не дам повторить его ошибку.

— А если дом решит, что это уже не ваша ошибка, а моя вина?

Он сделал еще шаг.

Теперь между нами осталось совсем немного воздуха.

— Тогда дом впервые узнает, чего стоит мое имя, когда я больше не берегу его для чужого удобства.

У меня перехватило дыхание.

Проклятье.

Вот за такие фразы я и ненавидела его больше всего.

Они были слишком сильными, чтобы их не слышать, и слишком