Выжить в битве за Ржев. Том 4 - Августин Ангелов

Ночь была морозной, градусов под двадцать. Наст будто звенел. Звезды, казалось, висели низко, почти касаясь макушек сосен. Каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же оседало инеем на одежде. Болото к востоку от Сизово миновали без происшествий. Хотя трясина и не замерзла, но снег лежал достаточно плотный. И лыжи не проваливались.

Ловец шел в голове колонны, Рекс — в нескольких шагах впереди. Пес был напряжен. Уши навострены, ноздри ловили каждый запах. Несколько раз он останавливался, поднимал голову, прислушивался, принюхивался — и снова бежал вперед.

Липшиц шел в середине колонны, и Ловец несколько раз оглядывался на него — не потому, что не доверял этому немолодому политработнику, а потому, что хотел убедиться: не ошибся ли в своих оценках. Но пока он держался молодцом. Лыжи под ним не сбивались с лыжни, дыхание было ровным — ни одышки, ни хрипа, которые выдали бы возраст или неопытность. Винтовка висела на груди, вещмешок за спиной — ремни подогнаны так, чтобы ничего не болталось при каждом шаге. Немолодой батальонный комиссар, которому скоро должно было исполниться 44 года, выглядел готовым к бою не хуже двадцатилетних десантников.

«Может, он не так уж и плох, хоть и староват? — подумал Ловец. — Может быть, не врет, что пластуном служил в молодости?»

Попаданец вспомнил все, что знал об этих бойцах царской армии. Попасть в пластуны было непросто. Ловец читал об этом в книгах по истории. Он знал, что пластуны — элита казачества, разведчики и диверсанты, не имевшие равных в искусстве скрытного передвижения по пересеченной местности и обученные меткой стрельбе.

Требования к кандидатам были суровыми даже по меркам остальных казаков, привыкших к тяготам походной жизни. Физическая сила — не столько та, которая позволяет поднимать тяжести ради спортивных достижений, а та, что дает возможность мышцам работать под нагрузкой без устали, идти на лыжах по целине десятки километров, неся за спиной до пуда снаряжения. Выносливость — не та, что показывает бегун на стадионе в спринтерском забеге, а, скорее, марафонская, та, что позволяет сутками не падать от усталости, обходиться без сна и горячей пищи, сохраняя ясность мысли и остроту глаза. Искусство маскировки и особая неприметность — умение использовать тень, растворяться в лесу, прятаться в сугробе или канаве. Умение замереть так, что даже зверь пройдет мимо, не почуяв человека. Способность лежать часами в снегу, в болотной жиже, в ледяной воде, не выдавая себя ни единым движением, ни единым шорохом.

К тому же, охотничьи навыки для пластунов считались самыми важными. В пластуны старались отбирать только потомственных охотников. Потому что обычным воинским умениям можно научить любого новобранца за несколько месяцев. Но тому, что впитал с молоком матери сын таежного промысловика — бесшумно передвигаться, находить правильную тропу в глухом лесу, читать следы, определять направление по положению мха на древесных стволах и по другим приметам, выживать в условиях, где обычный человек погиб бы за сутки, — этому нельзя научить быстро. Только за годы практики и опыта.

Система отбора в пластуны складывалась веками. Кандидатов выбирали «старики» — наиболее проверенные и подготовленные воины из казачества, ветераны, прошедшие не одну военную кампанию. Молодое пополнение старались брать из пластунских династий — семей, где и отец, и дед, и прадед были пластунами. Там особые «пластунские» знания и навыки передавались из поколения в поколение, превращаясь словно во вторую натуру представителей династии.

От пластуна требовалось большое терпение. Не та горячность, что свойственна многим казакам, а холодное, почти звериное спокойствие. Выдержка, хладнокровие, умение ждать. Часами, даже днями — пока цель не приблизится на верный выстрел. Лежать в камышах в болоте и не шевелиться. Сидеть в засаде на дереве, пока враги не пройдут прямо под тобой.

И, конечно, пластуны отлично владели искусством рукопашного боя, а также умели поражать цели в абсолютной темноте, ориентируясь только на звук. Пластунов тренировали стрелять в ночном лесу, определяя местоположение противника по хрусту веток, по шороху шагов, даже по дыханию. И они точно попадали. Впрочем, все это знал и умел сам Ловец, пройдя через суровую школу спецназа прежде, чем стать виртуозным снайпером и диверсантом. Потому в его представлении настоящий пластун должен ненамного уступать в боевой подготовке ему самому.

— Товарищ Епифанов, — тихо окликнул его Липшиц, поравнявшись.

Ловец обернулся, подумав про себя: «Легок на помине».

— Слышите? — спросил комиссар, кивнув в сторону направления их маршрута.

Ловец остановился, прислушался.

В дали за лесом снова стреляли, но звук был глухим, приглушенным расстоянием. Стрелки не то прощупывали оборону, не то просто палили для острастки.

— Слышу, — ответил Ловец, глядя на отсветы осветительных ракет, которые пускали где-то далеко. — Но нам эти звуки не угрожают. От нас не близко.

— Я не о том, — Липшиц покачал головой. — Тишина. Понимаете? Лес вокруг нас молчит.

Ловец всмотрелся и вслушался в темноту. И вдруг понял то, что хочет сказать ему комиссар. Действительно — лес молчал. Ни совы, ни филина, ни единого звука. Только ветер шуршал в вершинах деревьев, да слышалось поскрипывание лыж отряда.

— Зверье чует опасность, — сказал Липшиц. — Или немцев, или нас. А когда молчит — это хороший признак.

— Хороший? — переспросил Ловец.

— Для пластуна — да. Значит, мы идем правильно. Тихо. Никого пока не спугнули. Не распугали зверье, — Комиссар усмехнулся, и в этой усмешке впервые за всю дорогу не было ни горечи, ни обиды. Только спокойная, профессиональная уверенность. — Вы не смотрите, что я старый. Я лес знаю. С детства. Отец меня на охоту брал, когда мне семь лет было. В пластуны меня взяли за чутье. Командиры сказали: «У этого нюх, как у волка». В разведку кому-то надо было ходить, когда всех потомственных пластунов в части немцы перебили. Ну, меня и зачислили. В Империалистическую дело было.

Он замолчал, глядя в темноту, потом проговорил:

— Сейчас нужны те же навыки. Только немцы другие. Хитрее и злее. Но мы все преодолеем и победим.

Ловец кивнул. Слова комиссара прозвучали убедительно, не как бравада, а как уверенность в своих силах.

После чащи лес становился реже, между стволами в лунном свете проглядывала серая пелена заснеженного поля. Где-то там, за этой пеленой, лежала деревня Батлы — ближайший немецкий опорный пункт. Если верить разведке, там стояла рота пехоты, два пулеметных гнезда и минометная