Цвет из иных времен - Майкл Ши

– Во второй раз специально дают побольше, да? Знают, что она растянута, что справится, но если уж придется резать – что такого? Таковы правила, верно?

Все замерли, и Брэдли вместе с ними; он думал о безумных словах, только что сорвавшихся с губ. Никто не сводил с него пристального взгляда; за ним наблюдали, напряженно и отвлеченно, как за показаниями приборов, окружающих Луп и вымеряющих ее агонию.

– Ладно, – сказал Брэдли. – Но я останусь рядом. Из палаты не уйду.

Бесполезное участие он примет до самого конца. Он ожидал, что придется препираться. Но, на удивление, когда все поняли, что он не шутит, то не стали чинить препятствий. Однако прежде, чем пройти в операционную, ему требовалось надеть форму.

Он спустился на лифте с молодым врачом в раздевалку для персонала. Голос у мужчины был мягким, сочувственным. Вероятно, его смутила грубая ярость пожилого обывателя в ответ на медицинскую неотвратимость. Он показал Брэдли, как завязать зеленые брюки, халат, шапочку и маску. Брэдли надел бумажные тапочки, и они вышли в коридор. Он ощущал доктора, его растущую отстраненность. Неиссякаемая приспособляемость юности. Гнев Брэдли затушила безысходность. Он чувствовал себя ссохшейся в паутине мухой; каждое движение в шуршащей стерильной зелени выходило неуклюжим. Они вошли в операционную.

Луп уже была на месте, вокруг нее собралось с полдюжины медиков: они катали подносы с инструментами, настраивали лампы. Брэдли воскликнул – громко, чтобы пробиться через ее боль: «Я рядом, детка!» – и анестезиолог, сидевший на табурете с колесиками у изголовья кушетки, поднял суровый взгляд, будто пред ним явился мятежник. Медсестра указала, где Брэдли следует стоять, и подкатила стул, «на случай, если захотите присесть». Брэдли размышлял, захочет ли сесть, гадал, что же будет чувствовать. Луп отключилась. Живот ей обложили зелеными салфетками; пах оказался прикрыт – ведь, собственно, ребенка оттуда принимать не собирались.

Все толпились вокруг Луп, проводя бесконечные, непонятные манипуляции, и даже постоянные протирания губкой ее живота стали казаться загадочными, колдовскими. Затем он заметил фигуру, крайне неподвижную на фоне остальных, – пожилого врача с морщинистыми уголками глаз, волчьими бровями и густой бородой под маской. Он шагнул между ног Луп, и когда все остальные, встав по местам по обе стороны кушетки, замерли, Брэдли увидел в его руках скальпель – маленькую серебряную половину монетки на тонкой ручке, силуэт ее отчетливо вырисовывался на розовом животе Луп, похожем на планету. На мгновение скальпель завис, послышался приглушенный маской шепот, а затем он провел длинную линию – плавно, как фломастер по чистому листу, – поперек нижней части ее живота. Красная линия ширилась, раскрывалась, и что поразительно, в то же время по всей ее длине зацвели желтые бутоны подкожного жира, словно два ряда воздушного кружева вздувались, дабы подровнять края зияющего разреза.

Дьявольская процедура на живой планете, жуткое чередование деликатности и грубой жестокости, продолжилось. Белая марля сухожилий сменялась красным мясом, и врач, к ужасу Брэдли, прорывался через них, раздирал руками жесткие покровы, с явным трудом разводил их в стороны – так же резко, как раздирают тряпки, направив локти от себя. Затем последовал деликатный этап: он снова раздвигал ткани в стороны, но в этот раз отточенным, старательным движением, и медсестры помогали разводить переплетенную мякоть брюшных мышц. Брэдли понимал, что Луп сделали поперечный разрез, он обеспечивает лучшее заживление и минимально влияет на качество жизни пациента. При таком подходе не повреждается ни одна крупная мышца, и через шесть недель Луп восстановится и вернется к прежнему уровню активности, станет беззаботно щеголять в ярком бикини, и шрама будет совсем не видно. Брэдли был готов плеваться, выть, перебить кувалдой каждую лампочку, каждый экран с показаниями. Еще больше смятой, сдвинутой белой марли. А затем доктор, втолкнув руки внутрь Луп, принялся вытаскивать на свет то, что находилось глубоко внутри; медсестры помогали, расширяя отверстие зажимами и руками.

Формой это нечто походило на футбольный мяч: одна сторона все еще крепилась к нутру, другая, приподнятая, чуть приплюснута, с растянутым кольцом мышц, из которого торчала прядь темных мокрых волос. Двойная дверь, через которую Брэдли попал в операционную, распахнулась. Двое полицейских в масках и перчатках вкатили тележку со стеклянным ящиком, озаренным теплым светом изнутри. Они остановились у двери, стоя от тележки по обе стороны.

Пальцы доктора погрузились в зев матки, ухватившись за покрытую волосами пробку. Матка Луп дернулась, на мгновение воспротивившись, будто решила сыграть с врачом в перетягивание каната, но тут же сдалась с перистальтическим спазмом, и скользкое тело их второго ребенка вышло из чрева с корнем – кривые черные ножки, словно пучок бананов под косматой луковицей брюшины, вырвали из земли. Доктор отнес его к тележке полицейских.

Один открыл люк ящика, и доктор просунул ребенка внутрь. Тот выскользнул из сложенных чашечкой ладоней и заерзал по яркой, теплой кроватке, лаская стекло педипальпами, – поразительно резво и привычно для первых мгновений жизни. Щупиками он чистил клыки, а задние лапы причесывали осязательные волоски на животе. Доктору едва ли стоило проверять показания ящика – было совершенно очевидно, что все функции новорожденного в норме. Полицейские выкатили тележку из операционной – снаружи ждал фургон, который отвезет их в новую пристройку к Федеральному зданию.

Брэдли взглянул на Луп. Ей уже успели вправить матку на место, и теперь обратно закрывали ее швами. Брэдли поймал взгляд доктора. В морщинках у теплых хищных глаз над маской он видел усталую стойкость, – рожденную под постоянным бременем боли и ужаса, но все же неутомимую.

– Ваш второй, верно? – спросил он хриплым, спокойным голосом. – Теперь можете завести двоих собственных.

Секундой ранее Брэдли ощутил, как его переполняет бездонное, абсолютное отрицание, зревшее последнюю половину часа, и он верил, что нет ничего хорошего, способного прорасти в этой внутренней пустоте. Но тут он сам себя удивил. Кивнул и сказал:

– Да.

И повторил – не боясь озвучить безумную мысль:

– Да. Быть может, один из них станет Спасителем.

«Я», – сказала муха

(перевод Романа Демидова)

1

Pentatomides fuscus полз по теплому песку в сиянии полуденного солнца. Его коготки громко скребли и скрежетали по округлым, обточенным ветром песчинкам, – для ушей Пентатомида (по большей части располагавшихся в суставах его лапок) это был утешительный шум, означавший, что все идет как надо. Его мир шумел так всякий раз, когда он по нему перемещался. В вышине все тоже было в порядке. Знакомый