Цвет из иных времен - Майкл Ши

свет разливался над ним и вокруг него, образуя пятна различной яркости. Пересекавшие этот свет тени – тени, пахнущие травой или деревом, – двигались с собственной скоростью и в противоположную сторону и не мешали ему. Что до воздушного лабиринта химических следов, сквозь который он пробирался, – все эти ароматы были ему знакомы. Более того, среди летучих и весьма разнообразных молекул, которые его покрытые мелкими волосками сенсорные щеточки вычесывали из общего хаоса, было несколько пьяняще ароматных, подсказывавших, что где-то неподалеку – быть может, чуть левее его нынешнего пути – лежит кроличий помет. Пентатомид скорректировал курс и пополз вперед с обновленным пылом.

Но вдруг на него с двух сторон нахлынула поразительно странная вонь, сходящиеся волны непривычных миазмов. Одновременно с этим померк пятнистый свет. Две огромные мягкие стены зажали между собой лапки Пентатомида, и его когти оторвались от песка. Он прилагал все свои двигательные силы, но лапки не подчинялись ему. Он поднимался, пока не завис над источником чудовищной вони, обжигающим гейзером смрада, вырывающимся из пасти, круглой вспышкой отражавшейся в фасеточных глазах Пентатомида. Бесчисленные острые пики сенсорной перегрузки, точно зубья пилы, терзали нервные пути. Мягкие стены отпустили его, и он обрушился в вонючую белизну. Когда он столкнулся с ней, она погасила все его чувства.

Пол убрал морилку в вещмешок. На сегодня хватит. Однако прежде чем сложить сачок, он прижал его к груди и прошел последние несколько шагов на манер часового. Эта маленькая игра не замедлила его реакцию. Махнув сачком, он выхватил из воздуха гудящую черную точку в то же мгновение, как заметил ее боковым зрением. Его глаза, на мгновение отставшие от руки, отвергли добычу, как только она была поймана. Одинокая оса, но не помпилида, которая была ему нужна. Он вывернул сетчатый конус наизнанку и отпустил ее на свободу.

Потом Пол сложил сачок и убрал в мешок. Вскинул руки к небу, с наслаждением выгнул свое высокое, худощавое тело, распрямляя ту ученую дугу, в которую превратили его позвоночник последние несколько часов. Вдохнул чистый аромат ветерка, побаловал глаза дозой пробирающей до костей небесной синевы, а потом уселся на склоне ближайшей из окружавших его дюн. Плети буйволовой тыквы и сухие пучки солянки стрекотали и гудели, добавляя нотки своего личного одиночества к богатой пустоте ветра, чей шепот колыхался и вилял, такой же волнистый, как подметаемые им дюны. Пол бросил на небо второй взгляд, на этот раз – тронутый иронией. Такая чистая синева – и вся пронизана бедой.

Впрочем, начинало казаться, что эта беда была не такой уж и серьезной. Глобальной, бесконечно неудобной, необъяснимой – да. Но еще она была несмертельной и даже, если взглянуть под определенным углом, забавной. Например, возвращаясь домой, он будет слушать по радио в своем старом «додже» XXLU. Он предпочел бы слушать XXIW, но больше не мог поймать ее в районе своего обитания, хотя станция, с которой она транслировалась, была к нему на пятьдесят миль ближе, чем та, что передавала XXLU. Точно таким же бессмысленным ограничениям подверглись бы и телеканалы, если бы у него был телевизор. А если бы, добравшись домой, он решил позвонить своему другу (а теперь еще и работодателю) Брэду, который жил на другой стороне города, ему пришлось бы просить телефонистку из соседнего округа перенаправить звонок через свою линию, чтобы связаться с ним.

Ибо во всех электромагнитных системах передачи информации, неважно, по воздуху она шла или по проводам, с прошлого месяца зияли дыры. Однажды утром нечто превратило коммуникационные сети планеты в швейцарский сыр. Пока что техническое сообщество могло сказать об этом феномене только одно: в совершенно случайных, казалось бы, точках, разбросанных по всему миру, энергия любых передач попадала в ловушку – каким-то образом поглощалась, а не отражалась, потому что с этими провалами не было связано никакое блокирующее или искажающее воздействие. Даже самые мощные трансляции исчезали в одном из строго ограниченных участков атмосферы, зоне, где их волны проглатывал некий невозможный разрыв в ткани общепринятых физических законов.

И это породило вызывающий немалое смятение, но пока что не смертоносный кризис. Коммуникационные сети прохудились, а не распались, и мир уже начал смиряться и привыкать к утомительно сложным обходным путям, позволявшим ему жить по-прежнему. Великие державы быстро отбросили взаимные подозрения и объединились в грандиозном деле картирования безумного лоскутного одеяла помех, но даже до предварительных заключений по поводу этого феномена оставалось еще много недель.

Самым серьезным потрясением, судя по всему, были перебои в телевизионных трансляциях, но материя общества пока что держалась и оказалась даже более гибкой, чем ожидал Пол. Сложная система совместных телепросмотров уже объединила город в совершенно беспрецедентном узоре взаимопомощи. Зрители из районов, лишенных доступа к конкретному каналу, в критически важные вечера находили прибежище в гостиных зрителей, живших на другой стороне города (а порой – на другой стороне улицы), а тех в свою очередь пускали в другие места, где они могли восполнить недостатки собственного приема.

Пол иногда воображал, что для какого-нибудь парящего в вышине наблюдателя весь город гудел так же оживленно и энергично, как коридоры его собственного многоквартирного дома по вечерам. Разумеется, многим был не по душе совместный просмотр. Эти люди бросали свои телевизоры. Посещаемость кинотеатров взлетела до небес, театры были набиты людьми, а в парках появилось больше гуляющих. Неуверенные, неопытные руки вытаскивали ящички библиотечных картотек. Карикатуристы и телевизионные комики уже осмеливались отпускать шуточки на тему «воздушных дыр». Пол подумал, что все это – довольно безобидные последствия для такого странного явления. Он поднялся и направился к своей машине.

Разумеется, эта обескураживающая странность никуда не девалась. Появление воздушных дыр пробило огромную брешь в Потолке Вероятностей, этой Логосфере регламентированных феноменов, которой наука окружила Землю и которая расширилась настолько, что включала в себя даже отблески самых далеких галактик. Своим возникновением эта брешь продемонстрировала людям, какое глубокое, почти неосознаваемое чувство защищенности они выработали, скрываясь под этим потолком. Пол остановился.

Он только что вошел в ложбину между дюнами, где было меньше травы, чем в других подобных местах. Песок, на котором оставил тонкую корку испарившийся утренний туман, прочерчивала курсивная синусоида змеиного следа. Следуя за ней, взгляд Пола наткнулся на другие следы – их было четыре, в самом центре ложбины.

Они служили углами прямоугольника футов пять в ширину и десять в длину. Четыре маленьких углубления, оставленных шинами. Если не считать их и змеиного следа, песок в ложбине остался нетронутым.

Пол обошел эту диковину кругом, двигаясь то в одну, то в