Цвет из иных времен - Майкл Ши

и Даг – его оператор – снимали внутренности ящика для столовых приборов, наполовину выдвинутого из стойки возле раковины. Камера стояла на штативе с колесами. Брэд медленно и равномерно перемещал штатив, а Даг снимал, постепенно поднимая и опуская камеру с помощью специального поршневого крепления, которое они для нее соорудили. Они снимали маршрут одного из двух «рассказчиков» Пола – таракана – с того момента, как наркоман его обнаруживает (зайдя на кухню в поисках ложки, на которой собирается разогревать дозу), и на протяжении его лихорадочного бегства по столовым приборам. Они бесконечно трудились над тем, чтобы создать наиболее фотогеничное «случайное» расположение приборов. Хотели, чтобы оловянная мешанина осталась узнаваемой после того, как отснятый материал будет «переведен на тараканий» с помощью фильтров и исказителей. Какое бы удовольствие Пол ни получал от причудливых стратегий киносъемки, сейчас ему казалось, что если он еще хоть раз услышит, как Даг говорит Брэду «ближе» или «дальше», то швырнет в них газетой. Но вместо этого он положил ее себе на колени и сцепил руки за головой. Ему вдруг очень захотелось окинуть фильм в целом критическим взглядом.

Это желание, разумеется, не имело никакого отношения к тому, что Брэд и Кирин теперь были парой. Ну, или почти никакого. Пол саркастически поднял уголок губ. Неделю назад, вечером, он позвонил Брэду, а трубку взяла Кирин. Позвав Брэда к телефону, она растворилась в фоновом шуме готовки ужина, а легкое смущение Брэда сделало все очевидным. Пол немножко подразнил друга и посмеялся. И теперь верил, что принял эту перемену с тем же благожелательным равнодушием, которого сам ожидал бы от других. Он взглянул в окно, на необузданную маленькую тундру лужайки перед домом, и лениво спроецировал будущий фильм на пустые, залитые солнцем тротуары.

Эпизод с кошкой: приемлемое начало, доступно демонстрирующее нервозность наркомана. Животное не может нигде найти покоя. Из-за своего острого тактильного восприятия оно ощущает поступь своего сожителя и в половицах, и в шаткой мебели. Его улавливающие любое движение глаза терзает резкий, аритмичный семафор жестикуляции наркомана – то, как он зажигает сигареты, то, как срывает обертку с шоколадного батончика. Вонь человеческого страха мучит чуткий нос хищника.

Потом кошка отвлекается на крысу. Крадется за ней, готовится напасть – но убить добычу ей мешает телефонный звонок. Быть может, этому переходу недостает тонкости? Не слишком ли он искусственный? Зрителя/слушателя/ощущателя внезапно и властно перебрасывают в шкуру крысы. Грызун пробирается в дырку в стене, таится за штукатуркой, чуя кошку и слыша ее осторожную крадущуюся поступь. Наркоман отвечает на звонок – о котором он договорился заранее – и приступает к шантажу, угрожая выдать местонахождение девушки ее бывшему сутенеру, если она не добудет ему дозу. Пол решил, что ему нравится то, насколько иронично слышать этот подлый ультиматум ушами крысы – подобные шутки смешны именно потому, что очевидны.

– А? – Брэд что-то сказал ему как раз в тот момент, когда над ними пролетел самолет, истязая двигателями небо. Брэд подождал и повторил:

– Еще несколько минут. А потом выпьем по пивку.

– Не спешите.

А вот эпизод с рыбкой определенно выходил слабым. Нельзя назвать особенно невероятным предположение, что наркоман – ожидающий, когда девушка ему перезвонит и подтвердит, что достала героин, – возьмется кормить рыбку, пытаясь убить время, но все равно это казалось натянутым. Плывущие кадры последующего ожидания, тошнотворное искажение голоса наркомана, когда он пел или бормотал себе что-то под нос, были слишком очевидной попыткой продемонстрировать его болезненную тревогу, его галлюцинаторное напряжение. Никаких сомнений. Это единственный эпизод фильма, в котором прием с точками зрения животных казался искусственным. Пол увидел, как за окном проезжает по бугристому тротуару человек в инвалидной коляске с электроприводом.

Из-за ухабов несгибаемого пассажира коляски кидало из стороны в сторону, как байдарочника в бурных водах.

Это был массивный мужчина с редеющими волосами. Его неподвижность была следствием либо стоицизма, либо паралича. Откуда он взялся? Куда ехал? Не заблудился ли он? Может, из-за плохого зрения его занесло совсем не туда, куда он собирался. А может, он просто выехал на прогулку по живописным местам. Сколь немногое в современном мире могло заставить инвалида спасовать! Целеустремленность скрывшегося из вида мужчины тронула Пола. По каким же опасным и случайным веточкам Мирового Древа карабкается каждый из людей, растрачивая всю жизнь на их исследование. Именно в этом, стоило признаться, заключался смысл фильма Брэда, именно это в конечном итоге делало его цельным и заслуживающим внимания. Не существует никакой единой и окончательной реальности. Есть лишь скопление бесчисленных сознаний, каждое из которых ненадолго ухватывает себе небольшой кусочек Космического Куша. И – Пол улыбнулся – последние два эпизода были в фильме лучшими.

С точки зрения таракана, звон телефона – это далекий гром, торжествующее приближение наркомана к ящику – землетрясение, открытие ящика – световой потоп и армагеддон валящихся столовых приборов. Отчаянное бегство таракана – прочь из ящика по нижней стороне столешницы – бессмысленно, потому что человека не заботит ничего, кроме ложки. Таракан долго висит вниз головой, глядя на то, как наркоман совершает свои приготовления за журнальным столиком. Зрительный аппарат насекомого сфальсифицирован – при охотном содействии Пола – так, чтобы передавать разрешение, на которое глаза его сородичей, скорее всего, не способны. Таракан чует запах еды, поднимается на стойку, карабкается по бутылке кетчупа к ее аппетитному липкому горлышку и сгоняет оттуда муху.

Муха, конечно же, была лучше всех, и плевать на предвзятость. Она садится на оконное стекло и видит, как к дому подъезжает машина, как девушка подходит к крыльцу – все это разбито на многоцветную мозаику, с помощью которой они решили сымитировать восприятие фасеточных глаз. Это сияние с жестокой иронией символизировало ложное блаженство, которое девушка несла наркоману в перекрученном воздушном шарике, искомое им суррогатное вознесение – такое блистательное для его отравленных глаз. Муха начинает ленивый облет кухни, насыщенной ароматами десятка переполненных гниющим мусором мешков, но потом принимается описывать круги вокруг вколовшего себе слишком большую дозу и постепенно замирающего наркомана. Обмякший на диване умирающий торчок – фигура, источающая запах вкусных углеводородов, – заставляет муху сужать спираль своего ищущего полета. Муха приземляется на шприц. Потом неспешно поднимается по лесенке рисок (узнаваемых, но превращенных в причудливый лабиринт зрительным восприятием насекомого). Достигает места, где игла уходит под стремительно остывающую кожу. Отверстие запечатано маленькой каплей сворачивающейся крови, на которую муха с аппетитом набрасывается. Вся эта сцена была… да, несомненно, трогающей за душу.

Пол вздохнул, довольный ощущением собственной беспристрастности. Хотя бы на его объективность эта недавняя