Рассвет русского царства. Книга 9 - Тимофей Грехов

бояр через колено и объявлять самодержавие на Руси. — Я сделал паузу. — Мы должны подготовить престол, чтобы твоего сына, Ивана Ивановича, когда придёт время, крестили не просто как великого князя, а как первого Царя Русского.

Глава 17

Мария Борисовна внимательно слушала меня, и когда я заговорил про царя её глаза сузились.

— Речи ты опасно ведёшь, Дмитрий, — негромко произнесла Мария Борисовна. — Без Боярской думы, без векового уклада… и тут появляется Царь. Представляешь сколько опасностей тогда будет грозить Ивану? — Она сделала пазу. — Да и как, по-твоему, границы наши держаться станут, если мы опору в знатных родах потеряем?

Она откинулась на спинку кресла, выжидательно посмотрела на меня.

— Сложный это вопрос, Маша, — произнёс я. — Давай смотреть правде в глаза. Нынешнее положение вещей — это всё равно что телега с десятью возницами, где каждый тянет в свою сторону, а лошадь давно сдохла от голода. Нам нужна централизация. Ты спрашиваешь, на чём держаться всё будет? На силе. На твоей воле. И на деньгах, которые перестанут оседать в бездонных карманах бояр.

Я потянулся за кружкой со взваром, делая глоток и выигрывая несколько мгновений на размышление.

— Должна быть чёткая податная (налоговая) система. Прямые подати, которые текут прямиком в твою казну, минуя всех этих «радетелей за отечество».

Мария нахмурилась.

— Подати… — отозвалась она. — И что ты предлагаешь делать с этим серебром? Складывать в подвалы?

Мне не понравился скепсис в голосе Великой княжны.

— Содержать армию, — возразил я. — Свою собственную армию. Не ту, что привели Ощера или Шуйский, озираясь на свои вотчины, а регулярные полки, которые подчиняются только тебе. Которые едят твой хлеб и получают жалование с твоих рук. Вот тогда, Маша, мы и сможем говорить о настоящем самодержавии. Когда у тебя под рукой будет железный кулак, не зависящий от капризов Думы.

Она долго молчала, обдумывая мои слова.

— Допустим, — произнесла она. — Но как ты себе это видишь? Ты думаешь, я с этим справлюсь сама? Женщина на престоле, против всех вековых порядков?

Я посмотрел на неё, понимая, что этот вопрос, как говорится… с подвохом. Она искала не просто совета, а чего-то большего. Она хотела меня в Москве.

— Мария, — начал я. — Ты красивая женщина. Умная… и ты мне очень нравишься, и ты это знаешь.

Она мгновенно ухватилась за эти слова, наклонившись над столом и внимательно посмотрев мне в глаза.

— Так в чём тогда дело, Дима? — в её голосе звучало непонимание. — Если я тебе нравлюсь, что тебя останавливает? Я уже сказала, что готова мириться с тем, что у тебя есть Алёна.

Меня поразили её слова. Мириться… То есть выходило так, будто это она пострадавшая сторона. Наверное, это было ярчайшим примером того, как власть развращает мышление.

Тем временем Мария Борисовна продолжила.

— Разве не я тебя с ложечки кормила, пока ты бредил? Разве не я ночи у твоей постели проводила, забыв про всё на свете?

Я отвёл взгляд, понимая, что в этом моменте у меня нет возражений. Я был очень благодарен Марии Борисовне за заботу и тепло. Хоть она делала всё это с определённой целью…

— Это будет нечестно, Маша. Просто нечестно, — ответил я. — По отношению к Алёне. Она ждёт моего ребёнка.

Мария Борисовна резко выпрямилась и с холодом посмотрела на меня.

— Тебя только это останавливает? Твоя святая праведность?

— Не только, — я тяжело вздохнул. — Я дал клятву перед Богом.

Она несколько секунд смотрела на меня, и следующие слова она произнесла с иронией.

— Знаешь, Дмитрий, о тебе ведь всякое болтают. Слухи по землям русским ползут разные. Считают, что ты чудотворец. Взять служанку мою… Она тоже так думает. И даже у меня есть сомнения на сей счёт. — Она повернулась в сторону окна. — Глеба Ряполовского от стрелы в шее спас, Ярослава Бледного от хромоты избавил, яд из меня вытравил. Шуйского, опять же, из лап смерти вырвал. — Вдруг она зарычала и ударила ладонью по столу. — Если у тебя ТАМ, — показала она пальцем в потолок, — такие строгие запреты на прегрешения, то объясни мне… непогрешимый ты наш, откуда у тебя внебрачная дочь взялась? С одной стороны, ты тут клятвами сыплешь и верность хранишь, а с другой преспокойно «гуляешь с замужними бабами», когда тебе это удобно. Я не понимаю этого, Дмитрий! Это лицемерие или ты просто меня боишься?

На некоторое время наступила тишина. Оправданий некоторым моим поступкам просто нет.

Мы мерились взглядами, и я дождался, когда Мария Борисовна отвела свой.

— Мы уходим не в ту сторону, — произнёс я спокойным тоном. — Речь сейчас не о моих грехах. Ты спросила меня, каким я вижу Московское государство.

— Государство? — Мария прищурилась и медленно поднялась, обходя стол и замирая в паре шагов от меня.

— Скажи мне, Дмитрий… А не хочешь ли ты сам примерить этот трон? Все эти речи о централизации, об армии, о самодержавии, не для себя ли ты почву готовишь? Может, тебе тесно в Курмыше?

— «Опасный вопрос!» — пронеслась у меня мысль и на него следовало отвечать так, чтобы у Великой княгини не возникало подобных мыслей.

— Нет, Маша, — ответил я максимально серьёзно. — Трон я занимать не хочу. У меня нет этой жажды власти ради самой власти. Я не готов принимать на себя ответственность за судьбы людей, за каждый неурожай и каждую войну. Мне достаточно моего Курмыша и того, что я могу сделать для Руси своими руками. И если бы я хотел власти, разве я не должен был наоборот желать остаться в Москве?

Мария Борисовна смотрела очень внимательно, стараясь найти на моём лице хоть что-то, что могло бы указывать на мою ложь.

— Ясно, — выдохнула она, возвращаясь на своё место. — Что ж. Я тебя услышала. — Она взяла кружку и, сделав несколько глотков, сказала. — Касательно твоего видения централизации власти скажу, что не со всем согласна, но зерно истины в твоих словах есть. Только вот дело в другом.

— В чём же? — спросил я, порадовавшись, что мы ушли от сложной темы наших взаимоотношений. Вот только я оказался не прав, и Мария Борисовна зашла